100 великих спортсменов
Берт Рэндолф Шугар
Оглавление
ОТ ИЗДАТЕЛЬСТВА
Настоящее издание содержит достаточно много интересной и познавательной информации для любителей спорта, спортивной истории и статистики.
На наш взгляд, особого внимания заслуживают и весьма своеобразный подход автора к процессу сбора материала, о чем он сам красноречиво говорит в самом начале, а также избранный им для издания подобной тематики не совсем обычный литературно-художественный стиль изложения.
В этой связи издательство посчитало целесообразным сделать максимально дословный перевод и редактирование книги с той целью, чтобы читатель имел возможность не только получить интересующую его информацию о спортсменах и их времени, но и достойно оценил способности автора, ухитрившегося создать свой опус что называется «на коленке», да к тому же еще таким образом, что в рамках сотни спортсменов нашли место не только всемирно известные (как, например, Пеле и Марадона), но и мало кому известные или известные только самому автору и его приятелям-консультантам. Впрочем, как признается сам Б. Шугар, одной из его целей было спровоцировать несогласие и даже, возможно, возмущение некоторых читателей в отношении спорного списка великих спортсменов мира, тем самым вызвав дискуссию, и, как следствие, ажиотаж вокруг книги, пусть даже и несколько искусственный.
При чтении надо делать скидку и на то, что подавляющее большинство персоналий американские, поскольку сосредоточение на национальных кумирах является ярко выраженной особенностью американских авторов. В этой связи приходится только сожалеть, что многоуважаемый автор не посетил Россию, где при столь специфическом подходе к процессу создания книг подобного рода он бы не только встретил понимание самой широкой публики, но и почерпнул бы для себя столько полезнейшей информации о наших великих спортсменах, что ее с избытком хватило бы еще как минимум на пару-тройку подобных изданий.
А посему, дабы восполнить этот пробел, мы посчитали нелишним в качестве приложения опубликовать весьма скромную информацию о некоторых великих отечественных спортсменах. Так как объем издания ограничен, мы вынуждены были упомянуть лишь небольшую часть из той громадной когорты настоящих героев спорта, многие десятилетия отстаивавших честь нашей страны на спортивных аренах мира. Поэтому просим заранее извинения у всех, кого мы не включили в данную книгу, а заодно и у читателей, возмущенных тем, что, по их мнению, мы не упомянули многих великих спортсменов, о которых они хотели бы прочитать. В дальнейшем мы постараемся существенно дополнить и обновить материалы книги.
ОТ АВТОРА
На первый взгляд задание издателя Стива Шрагиса показалось несложным. Надо составить книгу о не столь уж многочисленных великих спортсменах всех времен. Вернее о первой их сотне, отобранной мною в произвольном порядке.
Невзирая на то, что к заданию прилагалась небольшая сумма, идея мне понравилась. В конце концов, уговаривал я себя, разве я уже не написал две книжки со словом величайший в заголовке – «Пятьдесят величайших бейсбольных матчей» и «100 величайших боксеров всех времен»? И разве мой коллега Кен Пиккинг из газеты «ЮС Тудэй» не написал когда-то, что я «способен описать пятьдесят величайших в истории съеденных сандвичей, перечислив их по порядку от первого до последнего»?
Идея понравилась еще и потому, что Стив Шрагис предложил ее мне у Раньона, в Ист-Сайдском салуне. И разве такая книга не представляет собой некий улучшенный вариант заключенного в баре пари?
И яко во дни оные, когда религиозная тематика доминировала над всем остальным, когда считали ангелов, разместившихся на кончике иглы, и говорили о прочих чудесах, разве адепты нынешних времен не собираются у своего любимого водопоя и не начинают проделывать аналогичные подсчеты в рамках религии нашего времени – спорта. Только считают они теперь не ангелов. И спорят они над тем, кто из спортсменов просто велик, а кто велик очень.
И посему я начал скитаться в поисках литературного наставления. Я очутился в компании нескольких хранителей священного спортивного огня, которые и одарили меня каждый своим длинным списком имен.
В один из таких вечеров, разыскивая родственные души, я оказался в баре, в компании знатоков спорта. При случае я перевел разговор на мой список «Великих спортсменов всех времен» и немедленно получил новый перечень, причем количество имен заметно превышало необходимую мне сотню. Один из моих новых знакомых начал произносить свой список имен, содержавший фамилии великих бейсболистов и футболистов. Другой, пыхтя сигарой, выкладывал карточки с именами великих баскетболистов. Ну а третий, ехидно заметивший, что некоторые виды деятельности трудно назвать честным спортом – ведь «разве можно считать автогонки спортом?», назвал мне нескольких гигантов легкой атлетики.
И так было весь вечер. Звучали памятные с детских лет имена, сами по себе вызывающие аплодисменты, – так на концерте нередко хлопают песне, а не ее исполнителю.
Обычно если слышу, как кто-то в моем присутствии произносит: «Вот помню в… году», то немедленно тянусь к своему пиджаку, чтобы уйти. Но на этот раз я взялся не за него, а за перо и записал имена всех кандидатов, воспользовавшись для этого салфетками со стола. Уверяю вас, этих салфеток мне хватило бы на целый роман.
Когда весь разговор превратился в поток сознания, изливавшийся неведомо куда, я поднялся вместе с салфетками, извинился и откланялся.
По пути домой я неторопливо переваривал услышанное. Что же это такое, спрашивал я себя, «великий атлет»? Что делает его одним из сотни виднейших? И насколько далеко я могу углубляться в прошлое? Следует ли ограничиться именами, известными поколению MTV, или же стоит спуститься на глубину времен, доступную популярным и еженедельным изданиям? И тут простая идея немедленно превратилась в очень сложную.
Что именно, спрашивал я себя, делает спортсмена великим? Слово это сделалось для меня каким-то неопределенным, подобным воде, принимающей форму того сосуда, в который ее нальют.
Величие атлета не определишь статистическими методами. Все достижения, показанные результаты, количество поражений и побед, чемпионских званий – лишь количественная, а не качественная сторона дела.
Определения приходилось искать на стороне. Тут важна комбинация, уравнение, включающее в себя власть над соперником, восприятие спортсмена публикой, постоянство результатов, память о достижениях, весь блеск, который осеняет действительно великого атлета, как темнота подчеркивала свет в черно-белых фильмах нашей юности.
И, наконец, как определить сравнительную степень величия тех, кого я уже отнес к категории великих спортсменов?
Обалдев от размышлений и чтения пожелтевших газет и вырезок, рассказывающих о минувшей эре, я решил смешать в одном сосуде чужие советы, итоги раздумий и собственное мнение, чтобы получить собственный список и рейтинг величайших атлетов всех времен.
Такой вещи, как объективная истина, просто не существует. Объективное мнение одного человека всегда субъективно с точки зрения другого. Подобные перечни сочинялись и до меня. А потому я стал просматривать чужие списки, интересуясь тем, насколько они совпадут с моим собственным.
Поскольку таких списков ровно столько, сколько найдется экспертов, привожу несколько проверенных годами. Можете убедиться, что двух одинаковых экспертов не бывает…
Величайшие спортсмены-мужчины
(Ассошиэйтед пресс, 1950)
1. Джим Торп
2. Бейб Рат
3. Джек Демпси
4. Тай Кобб
5. Бобби Джонс
6. Джо Луис
7. Ред Грейндж
8. Джесси Оуэнс
9. Лу Гериг
10. Бронко Нагурски
11. Джекки Робинсон
12. Боб Матиас
13. Уолтер Джонсон
14. Гленн Дэвис
15. Билл Тилден
16. Гленн Каннингэм
17. Гленн Моррис
18. Корнелиус Вамердам
Величайшие спортсменки-женщины
(Ассошиэйтед пресс, 1950)
1 Бейб Дидриксон Захариас
2 Хелен Уилле-Муди
3. Стелла Уолш
4. Фанни Бланкерс-Коэн
Величайшие спортсмены-мужчины
(Аргоси, 1975)
1. Джим Торп
2. Бейб Рат
3. Джекки Робинсон
4. Мухаммед Али
5. Билл Рассел
6. Гленн Дэвис
7. Эрни Неверс
8. Горди Хоу
9. Джек Демпси
Величайшие спортсменки-женщины
(Аргоси, 1975)
1. Бейб Дидриксон Захариас
2. Билли Джин Кинг
3. Соня Хени
4. Фанни Бланкерс-Коэн
5. Морин Конолли
6. Элис Марбл
7. Стелла Уолш
8. Вера Чаславска
9 Хелен Уиллс-Муди
Величайшие спортсмены
(Боб Оутс, Лос-Анджелес Тайм, 1976)
1. Бейб Рат
2. Мухаммед Али
3. О. Дж. Симпсон
4 Джекки Робинсон
5 Тай Кобб
6. Джон Унитас
7. Джесси Оуэнс
8. Джим Торп
9. Джим Браун
10. Бобби Орр
ДЖИМ БРАУН (родился в 1936 г.)
Прилагательное «великий» относится к таким словам, которые напоминают пустой стакан, ждущий, когда кто-нибудь наполнит его любым содержимым. Словесники, достойные своего призвания, обратятся к внушительному словарю мистера Вебстера, чтобы отыскать там точное определение этого слова. Но чтобы дать вам точное и надежное определение, мы представим вам Джима Брауна.
Джима Брауна можно назвать величайшим бегущим беком в истории профессионального футбола. Однако точно таким же образом можно было бы назвать Бейба Рата величайшим среди леворуких хиттеров в истории бейсбола. Оба они были великими. Нет, много больше. И Браун обладал таким количеством достоинств, что мог распродавать их со скидкой.
Нога этого современного сверхчеловека ступила на скудно населенный остров величия еще в средней школе городка Манхассет, что в Лонг-Айленде, где его спортивные достижения охватывали бейсбол, футбол, баскетбол, бег на дорожке стадиона и лакросс[1]. Завоевав пятнадцать школьных наград в пяти видах спорта, он предпочел ограничиться футболом, баскетболом и бегом. Браун не только набирал в среднем 14,9 ярда за пробежку в футболе и 38 очков за игру в баскетболе, но одна из тех историй, что «растут» прямо как нос у Пиноккио, утверждает, что Кейси Стенгель пытался уговорить Брауна играть в бейсбол в системе фармклубов «янки».
Однако невзирая на столь многочисленные таланты, единственным потребителем его услуг оставался Сиракузский университет – и то лишь в частичных занятиях лакроссом. Но прежде чем он оставил университет, достижения его сделались столь же внушительными, как и само учебное заведение.
Браун набирал в Сиракузах в среднем «всего» 13,1 очка за баскетбольную встречу; он стал одним из величайших игроков в истории лакросса. А если послушать стариков – то и самым лучшим, в среднем он имел 5,7 ярда за пробежку, в сумме набрав 2091 ярда и 187 очков, причем 37 из них были получены после заносов; кроме того, он преуспевал на беговой дорожке, а особенно в прыжках в высоту.
Те, кто помнит его по сиракузским дням, до сих пор могут представить себе это 100-килограммовое, отлично вылепленное греческое изваяние, наделенное превосходной, могучей мускулатурой, достойной самого пристального внимания, начиная от широких как дверь плеч до осиной тридцатидвухдюймовой талии, с которой едва не сваливались штаны. На игровом поле эти тяжелые мышцы и могучие плечи сливались воедино, пока он нес мяч или клюшку для лакросса в левой руке, покоя ее как новорожденного, а правая, как бы собственной волей, отталкивала и рассеивала всех, кто пытался встать на его пути, разбрасывая защитников словно кегли.
В Сиракузах до сих пор вспоминают одну игру, ярко продемонстрировавшую его величие на уровне колледжа: матч за обладание «Хлопковой Чашей»[2], состоявшийся в 1957-м. Пока отборочный комитет с кислым выражением размышлял над тем, приглашать ему Сиракузы или нет после нескольких постигших эту команду неудач, из которых самой последней был перенесенный разгром 61:6 от Алабамы в «Апельсиновой Чаше»[3] 1953 года, Браун взял дело в собственные руки, набрав 43 очка в финальном матче сезона против команды Колгейта при шести заносах и семи дополнительных очках, когда «Оранжевые» победили со счетом 67:6 и завоевали право встретиться в матче за «Хлопковый Кубок» с представителем Юго-западной конференции, Техасским христианским университетом (ТХУ).
Все ожидали, что игра превратится в дуэль между Брауном и знаменитым раннером ТХУ Джимом Свинком. Но на деле матч вылился в поединок между ТХУ и Брауном. Каков был сценарий игры? Его не было, просто Браун бегал, бросал, отвечал на удары, бил сам и забивал. Он принес команде Сиракуз 21 из всех набранных ею очков, хотя его сотоварищи и уступили победу со счетом 27:28. После игры тренер ТХУ Эйб Мартин выразил общее впечатление следующими словами: «Не назвать Джима Брауна великим игроком может только невежда или слепец».
В ту весну Пол Браун из команды Кливленда, название которой совпадало с его фамилией, искал на ежегодном рынке мускулатуры, иначе говоря на драфте Национальной футбольной лиги квартербека, способного сменить Отто Грэхэма и вернуть «Бурых» к прежним вершинам славы. Однако когда Стилерз выбрали Лена Доусона, шедшего первым номером в драфте 1957 года, и две другие команды также подыскали себе квартербеков, Брауну пришлось возвратиться к доске и взять Джима Брауна.
И когда в самой первой своей выставочной игре Дж. Браун прорвался сквозь оборонительные порядки и приземлил мяч в игровом поле, П. Браун отвел своего новобранца в сторонку и потрепал по защищенным щитками плечам: «Теперь ты мой фулбек». После чего возложил на массивные плечи его все нападение Кливленда. П. Браун использовал Дж. Брауна в середине и на краях поля, так сказать, сочетая в едином лице защиту и нападение. Кроме того, временами он даже пользовался услугами Дж. Брауна в качестве принимающего, совсем как если тебе прислали деньги из дома, когда ты не просил о них.
– Если уж у тебя есть чистокровный конь, – пояснял П. Браун свою идею, – на нем надо ездить.
Сия алхимия принесла немедленный результат, так как «Кливленд Браунз» вновь поднялись на вершины Восточной конференции – в полном соответствии с Провидением Господним и планами Пола Брауна. А Джим Браун, напрягая свое сердце чистокровного коня, занес мяч 202 раза, заработав тем самым звание чемпиона, а в одной из игр с «Лос-Анджелесскими Баранами» показал тогда являвшийся рекордным результат 237 ярдов.
В течение следующих четырех сезонов Джим Браун сделался величайшим носителем после бациллоносительницы Тифозной Мэри[4] и завоевал постоянное право на звание чемпиона по переносу, имея в среднем 5,1 ярда за перенос и 1380 ярдов в сумме за сезон. Стиль его на практике представлял собой не стиль, а, как говорил он сам, «использование самых различных способностей». Не располагая «установившейся репутацией бегуна», он умел повернуться, проскользнуть, отрезать соперника, отступить, крутнуться, переступить, выставить плечо, толкнуть, отмахнуться предплечьем и так далее. Нетрудно представить себе Брауна, поворачивающегося, уклоняющегося, расталкивающего разочарованных неудачей защитников, выставляющего вперед руку и с громким треском раздирающего в клочки переднюю линию обороны, а потом, словно узревшего дневной свет, молнией проскакивающего вперед. Непринужденно ускоряясь, он мог оторваться от преследователей, оставив их далеко за спиной.
Однако особенно памятна присущая Брауну манера неторопливо и уверенно возвращаться к схватке после каждого переноса. Медленно оторвав свое тело от земли, он как бы с опаской возвращался к схватке, так, словно ноги его болели, всеми движениями изображая, что ему потребуется по меньшей мере две недели, чтобы вернуться в строй к очередной игре, в то время как на самом деле его инертность была отчасти вызвана желанием рассмотреть оборонительные порядки противника или скрыть полученные ушибы, а также, когда он отталкивался от земли костяшками пальцев, нежеланием касаться холодного грунта ладонями, что, по его мнению, могло бы спровоцировать схватку. А потом вдруг, внезапно и незаметно, словно бы услыхав где-то вдали отзвуки трубы Архангела Гавриила, Браун впивался руками в мяч, словно механическая игрушка, и бросался на противостоящих линейных.
Но главное в том, каким другие игроки запомнили 32-й номер. Спрашивать некоторых – все равно что интересоваться у фонарного столба его отношением к мародерам из собачьего племени. Чак Беднарик, вездесущий игрок «Филадельфийских Орлов», назвал его сверхчеловеком. Алекс Каррас, великий полузащитник оборонительного плана, выступавший за «Детройтских Львов», сказал: «Чтобы его остановить, нужно было давать каждому игроку защитных линий по топору». Дик Модзелевски, один из самых широкоплечих защитников в широкой обороне «Нью-Йоркских Гигантов», утверждал, что «лучшего фулбека просто не сотворил Господь. Если НФЛ просуществует еще две тысячи лет, второго столь же хорошего фулбека уже не будет. Чтобы повалить Брауна, мне была нужна помощь всей нашей обороны и Сэма Хаффа». Ну а сам Хафф, сделавший карьеру на борьбе с Брауном, как-то раз устало молвил: «Джима Брауна можно остановить, только пристрелив его на выходе из раздевалки».
Однако в 1962 году его победам пришел конец. В самом буквальном смысле слова. Повредив в начале сезона левое запястье, он был вынужден носить мяч в своей разрушительной деснице. И теперь Браун сделался, по крайней мере в собственных глазах, обыкновенным смертным, забегание его составило «всего» 996 ярдов, пронос за пробежку снизился до 4,3, а чемпионство в заносах перешло к Джиму Тейлору – «Упаковщику» из Грин-Бея.
Весь сезон 1962-го превратился в сплошное разочарование, и не только для Дж. Брауна, но и для П. Брауна и «Кливленд Браунз». Пол Браун обменял Бобби Митчелла за драфтовые права на Эрни Дэвиса, который должен был усилить нападение «Бурых». Однако обладателя «Приза Хисмана»[5] сразила лейкемия, прежде чем он успел стать профессиональным игроком, и Джим Браун остался без поддержки, без собрата, способного отвлечь на себя противника. После лишенной блеска компании, в которой Пол Браун постепенно стал удаляться от команды все дальше и дальше – настолько, что можно было уже испытывать уверенность в том, что команда и тренер не займутся пересдачей карт на Рождество, – Пол Браун был выведен из команды ее владельцем Артом Моделлом после непродолжительного бунта самого игрока.
Освободившись от ограничений Пола Брауна, выражавшихся в постоянной смене опекунов и сигналов, Дж. Браун вернул форму в 1963-м, промчавшись по зеленому полю 1863 ярда и заслужив этим еще один чемпионский титул. На следующий год он вновь стал чемпионом, а «Кливленд Браунз» победили в чемпионате НФЛ, опередив «Балтиморских Жеребят», причем Дж. Браун участвовал в тридцати играх при суммарном проносе в 151 ярд. А потом, завоевав свой восьмой чемпионский титул за девять лет, в 1965 году Джим Браун оставил футбол в возрасте двадцати девяти лет, покинув футбольное поле задолго до того, как роль его могла оказаться сыгранной.
Объясняя причины столь раннего завершения карьеры, Браун сказал: «Я оставил игру еще до того, как сделался похожим на многих моих знакомых – сидящих на скамье в шрамах и синяках и подозрительно поглядывающих на всех молодых парней, полагая, что очередной пришелец может занять их место».
Но хотя ему предстояло сменить футбольный стадион на сцену Голливуда, никто еще не сумел занять место Джима Брауна, атлета, так точно определяющего собой слово «великий».
ДЖИМ ТОРП (1888—1953)
Повесть о Джиме Торпе начинается в 1904 году, когда правнук вождя индейского племени сок и фокс был принят в Карлайл, правительственную школу для индейцев, расположенную в Карлайле, Пенсильвания, и принадлежавшую к числу тех восточных школ, где коренных американцев просвещали путем приобщения к футболу и прочим видам спорта. Всего лишь за год до этого выпускник Карлайлской школы Альберт «Вождь» Бендер с бейсбольной битой в деснице вступил в Главную лигу, где пробыл достаточно долго, чтобы выиграть 210 игр и заслужить избрание в Зал бейсбольной славы. Однако шестнадцатилетний Торп, чей рост тогда составлял всего 147 см, а вес – 52 кг, не испытывал особого интереса к спорту и вместо этого взялся за портняжную иглу, работая в школьной мастерской. Однако по прошествии трех лет рост его увеличился на тридцать сантиметров, чуть позже вес возрос на тридцать два килограмма, а к списку занятий добавился футбол. И не только футбол.
Сказители повествуют, что начало спортивной карьеры Торпа пришлось на весну 1907-го. Торпу, всего лишь год назад сделавшему свой первый и робкий шаг на спортивной арене (он выступил за команду портных в первенстве школы), поручили убрать стадион, после того как легкоатлетическая команда завершила дневную тренировку. Торп, приступивший к своим обязанностям, оказался в секторе для прыжков в высоту, где планка осталась установленной на высоте пяти футов восьми дюймов (примерно 175 см), что соответствовало лучшему результату дня. Прикинув на глазок высоту планки, Торп пробормотал нечто вроде «но это же совсем невысоко». Один из соучеников поинтересовался: «А ты когда-нибудь прыгал в высоту?» – «Не через планку», – ответил Торп. А потом, еще раз глянув на планку, он добавил: «Но если ее может перепрыгнуть конь, то и я тоже сумею». После этих слов он одним движением ноги стряхнул с себя брюки и туфли и непринужденно перелетел через планку.
Единственным свидетелем рождения этой легенды был легкоатлетический и футбольный тренер Гленн С., «папаша» Уорнер, которому самому предстояло стать тренером-легендой. Оценив потенциал молодого прыгуна опытным взглядом сержанта, оценивающего возможности новобранцев, Уорнер решил немедленно взять молодого человека под свою опеку и научить его началам спорта, избавив при этом от любых стилистических погрешностей. Но если Торп и страдал от чего-нибудь, то, пожалуй, от широты интересов, так как он не только играл в футбол и участвовал в соревнованиях по легкой атлетике, но и боролся, играл в баскетбол и лакросс, превосходно боксировал, плавал и стрелял.
Будучи разносторонне талантлив, Торп, поиграв полузащитником в футбольных командах в 1907 и 1908 годах и после трех лет участия в легкоатлетических состязаниях, весной 1909-го покинул Карлайл, отправившись на поиски долларов. Многие, в том числе и Уорнер, полагали, что он просто вернулся в свою родную Оклахому. На самом деле он в обществе двух бейсболистов из Карлайла отправился в Северную Каролину, где все они были приняты в команду «Рокки Маунт» из Восточнокаролинской лиги, младшей лиги, принадлежащей к классу D. В течение последующих двух лет Торп принял участие в восьмидесяти играх, набрал 248 очков и выиграл 19 игр в качестве питчера[6]. Тем не менее этим, как ему предстояло убедиться впоследствии, он нарушил правила, по крайней мере с точки зрения Любительского атлетического союза.
Летом 1911-го Уорнер, не зная об обстоятельствах жизни выдающегося атлета, прислал ему записку со следующими словами: «Если ты вернешься в Карлайл, я думаю, у тебя есть шанс попасть в будущем году в Олимпийскую команду Соединенных Штатов». И Торп вернулся через несколько недель, а на вопрос Уорнера: «Где ты был?» ответил легкомысленно: «Играл в мяч». Не зная того, что Торп скомпрометировал свой статус любителя, Уорнер начал готовить его к Олимпийским играм 1912 года.
Во время обучения Торпа на последнем курсе Карлайла должен был состояться матч по легкой атлетике между «Индейцами» и «Лафайетом». Встреча была широко разрекламирована, и делегация во главе с тренером «Лафайета» Гарольдом Брюсом отправилась встречать поезд, на котором предположительно должна была прибыть команда Карлайла. Когда на перроне Истона, Пенсильвания, оказались лишь Уорнер и Торп, Брюс недоуменно обратился к Уорнеру: «Что случилось? Мы ждали легкоатлетическую команду Карлайла». – «Вот она», – ответил Уорнер, небрежно указывая в сторону Торпа. Результаты, показанные в одном соревновании, ставшем одним из самых увлекательных спортивных романов, засвидетельствовали победу Торпа, а следовательно и Карлайла, практически во всех видах.
Достижения Торпа на футбольном поле оказались столь же легендарными. После своего возвращения в Карлайл Торп приводил «Индейцев» к победе над крупнейшими футбольными авторитетами своего времени, в том числе Гарвардом, Армией, Пенсильванией, Брауном, Питтсбургом, Миннесотой и Чикаго. Выступая в качестве полузащитника «Индейцев», он совмещал роли нападающего, распасовщика и, при необходимости, блокирующего защитника.
Выступая в 1911-м против Гарварда, он забил четыре полевых гола и совершил пробежку в семьдесят ярдов, заработав все набранные Карлайлом очки в этой заслуженной победе со счетом 18:15, тем самым заставив тренера Гарварда Перси Хотона назвать его «самым лучшим из всех приснившихся кому-либо игроков». В состоявшемся в 1912 году матче с сильной Армейской командой Торп приготовился к удару с собственной десятиярдовой линии. «Они думают, что я буду бить и наши, и армейские, – проговорил Торп, обращаясь к рефери, находившемуся рядом с ним. – Только это не так». И с этими словами Торп изобразил удар и совершил девяностоярдовую пробежку, открыв счет в игре, которую Карлайл выиграл со счетом 27:6. В том же году, играя с «Браунз» в День Благодарения[7], Торп «уничтожил целую команду», как написал один из обозревателей. «Он разгромил их со счетом 32:0, и все лишь собственными усилиями. Что уж вспоминать о пробежках в пятьдесят и шестьдесят ярдов…» В 1911 и 1912 годах Торп выдвигался во всеамериканскую сборную Вальтера Кемпа, а в 1912-м возглавлял национальный список со 198 очками и 25 заносами. Он являлся, по словам Грантленда Райса, «величайшим футболистом всех времен».
В промежутке между двумя всеамериканскими сезонами Торп сделал остановку в Стокгольме. Некий журналист по имени Френсис Альбертини увидел Торпа на борту лайнера, отвозившего американцев на Олимпийские игры, проходившие в 1912 году. Спортсмен покоился в шезлонге в оцепенении, приличествующем разве что питону после сытной трапезы. Все прочие члены американской легкоатлетической команды занимались усердным трудом, бегая вокруг разложенных на палубе пробковых матов под бдительным тренерским оком. Альбертини, знавший, что Торп никогда не объяснял свой успех интенсивными тренировками, приблизился к атлету и спросил: «Что вы сейчас делаете, Джим, размышляете о своем дядюшке "Сидящем Быке"[8]?» Пробудившийся Торп неторопливо открыл глаза и признался: «Нет, я практикуюсь в прыжке в длину. Я только что прыгнул на двадцать три фута восемь дюймов (чуть более 7 метров). Я думаю, что смогу победить в этом виде». И с этими словами он вновь закрыл глаза и погрузился в умственную работу.
Майк Мэрфи, один из тренеров команды 1912 года, человек, придерживавшийся древних взглядов и потому самым романтическим образом полагавший, что атлету положено тренироваться, однажды обнаружил Торпа погруженным в глубокий сон в гамаке, причем в то время, когда ему уже полагалось быть на тренировке. Мэрфи обратился с жалобой к постоянному опекуну Торпа «папаше» Уорнеру, который ответил: «Майк, не беспокойся. Все эти грошовые упражнения, которые ты придумал для Торпа, ему не нужны. Он в форме… При постоянных занятиях футболом, лакроссом, бейсболом и легкой атлетикой он просто не мог выйти из формы! И этот сон представляет собой самую лучшую тренировку для Джима». В иные времена Торп появлялся на занятиях лишь для того, чтобы осмотреть место для толчка в прыжке в высоту или длину, привязать платок к стойке чуть повыше шести футов или положить его дальше чем футах в двадцати трех от доски. После он усаживался под деревом и предоставлял волю своему воображению, обратившись к изучению оставленных им меток с закрытыми глазами.
Но как бы ни относился к тренировкам Торп, успех не разлучался с ним. Выходя на спортивную площадку, он почти всегда оказывался победителем. Для начала он победил в суровом пятиборье, выиграв в четырех видах из пяти, в том числе в прыжках в длину, а потом, пока остальные пятиборцы приходили в себя после соревнований, вернулся на поле, чтобы занять четвертое место в прыжках в высоту. Позже он оказался пятым в прыжках в длину. Потом пришло время десятиборья, в котором ему еще не приходилось участвовать вообще; более того, Торп впервые бросил копье всего два месяца назад. Тем не менее он победил в четырех видах из десяти и добился легкой победы. Когда король Густав вручал Торпу золотую медаль вместе с собственным бюстом, он воздал должное беспрецедентной победе спортсмена сразу в пятиборье и десятиборье следующими словами: «Сэр, вы самый великий атлет мира». На что Торп, как утверждают, ответил «Благодарю вас, король».
Однако подобные способности редко достаются людям безвозмездно. По счетам приходится платить. И платить Торпу пришлось очень скоро. Менее чем через год репортер одного из дешевых еженедельников, подвизавшийся в Ворчестере, Массачусетс, разжился экземпляром «Бейсбольного справочника» за 1910 год и обнаружил там слова «Дж. Торп, "Рокки Маунт"». О своей находке он доложил в Любительский атлетический союз, который, согласно правилам, воспрещавшим оплату за участие в спортивных соревнованиях, лишил Торпа золотых олимпийских медалей и вычеркнул его имя из книги рекордов, невзирая на прошение о помиловании, в котором Торп утверждал, что играл «лишь потому, что любил играть в мяч».
В течение последующих двенадцати лет Джим Торп играл в те спортивные игры, которыми и хотел заниматься, шесть лет он провел в главных лигах – в «Нью-Йорк Джайентс», «Цинциннати Редс» и «Бостон Брейвс», хотя, по правде говоря, продолговатый мяч не давался ему, – и восемь лет в составе только что учрежденной Национальной футбольной лиги, где в качестве первого президента лиги появлялся на поле по торжественным случаям.
Однако горькое чувство не оставляло его до самых последних лет жизни. Золотые медали так и не вернулись к нему[9], и Торп мог лишь заметить: «По крайней мере, они не сумели лишить меня слов короля». Не сумели и не смогли. И для многих – с медалями или без – он остается величайшим среди всех.
БЕЙБ ДИДРИКСОН ЗАХАРИАС (1914—1956)
До 1932-го про женщин-спортсменок никто, так сказать, и слыхом не слыхивал. Однако в том самом году техасская девушка по имени Бейб Дидриксон, наделенная чертовой уймой талантов, сумела превратиться из курьеза в часть американской истории и своими трудами изменить место, отведенное женщинам в спорте.
Милдред Элла Дидриксон происходила из Бомонта, Техас. В детстве она была сорванцом, преуспевавшим в спорте лучше всех соседских мальчишек. Эта высокая и стройная девчонка, наделенная сильными руками, длинными мышцами, стройными, но сильными ногами и почти идеальными рефлексами, умела все. Она бегала, прыгала, метала, плавала, играла в кегли, ездила на велосипеде, играла в бейсбол, баскетбол, футбол, теннис, гандбол, бильярд и лакросс – и делала это лучше, чем большинство молодых людей ее возраста. И не только ее возраста. Самый пунктуальный из словесников назвал бы отпущенное ей изобилие талантов непостижимым.
Юная девица Дидриксон, получившая к тому времени прозвище Бейб, в честь другого выдающегося «Бейба» своего времени, Бейба Рата, за умение, как говорится в пословице, отправить бейсбольный мяч на целую милю, начала свою фантастическую карьеру в качестве баскетбольной звезды в «Бомонт Хай», набирая в среднем 30 очков за игру. В Бомонте ее застал полковник Мак Комбс и пригласил в свою команду «Голден Сиклонез», базировавшуюся в Далласе и финансировавшуюся Компанией по страхованию предпринимателей от непредвиденных обстоятельств. Бейб собрала в огромную сумку «все свои таланты» и переехала в Даллас, где ей удавалось выводить «Сиклонез» в финал состязаний Американского любительского союза три года кряду.
Бейб уговорила тогдашнее руководство компании учредить женскую легкоатлетическую команду. Участвуя почти во всех женских видах программы, в 1930 и 1931 годах она выиграла титулы чемпионов ААЮ в прыжках в длину, беге с низкими барьерами, метании копья и бейсбольного мяча. А потом наступил чемпионат ААЮ 1932 года, на котором Бейб Дидриксон написала, наверное, величайшую спортивную повесть всех времен.
Сценарий? Да, в сущности, никакого, лишь совершенно невероятная цепь событий, случившихся в тот день. Всего за три часа, приняв участие в восьми из десяти соревнований, Дидриксон выиграла пять из них – в том числе стрельбу, которой до того никогда не занималась, впервые попробовала себя в прыжках в высоту и финишировала четвертой в другом, совершенно новом для нее виде спорта – метании диска. При этом она установила четыре новых мировых рекорда. Представлявшаяся ею Далласская страховая компания выиграла командное первенство среди женщин, набрав 30 очков; вторым финишировал Иллинойский женский атлетический клуб с 22 очками. Для сравнения поясним, что Иллинойский женский АК прислал на соревнования двадцать две спортсменки, в то время как Страховая компания выставила «команду», состоящую всего из одной – Бейб Дидриксон. О таких событиях складывают легенды.
Отнюдь не случайно Национальный чемпионат ААЮ являлся также отборочным турниром за право участвовать в предстоящих Олимпийских играх, которые должны были состояться в Лос-Анджелесе. А Бейб Дидриксон уже вошла в «историю». Один из писателей закончил свой очерк о ней следующими словами:
«Мисс Милдред Дидриксон из Далласа, Техас, предпочитающая, чтобы ее называли "Бейб", возглавит американскую женскую легкоатлетическую команду на Олимпийских играх. Всю необходимую ей поддержку в борьбе с иностранным вторжением окажут пятнадцать других молодых леди».
Две недели спустя она потрясла Лос-Анджелес. И все газеты. Уверенная в себе Бейб сказала журналистам напрямую: «Я приехала сюда, чтобы победить всех возможных соперниц. И ничего другого я не намереваюсь делать». Подобное откровение напомнило всем про Джесси Джеймса, разве что тот носил маску, скрывавшую от людей его лицо. Однако Бейб Дидриксон знали все. И всем было известно, что этот черноволосый феномен ростом в пять футов и шесть дюймов (168 см) способен совершить что угодно, даже невозможное, если она решила это сделать.
Но хотя Бейб намеревалась сделать «все возможное», подав заявку на участие в пяти из шести женских видов, Олимпийский комитет, руководствуясь труднообъяснимыми причинами, ограничил участие одной спортсменки тремя из запланированных шести видов. Посему Бейб, вынужденная выбирать, предпочла метание копья, 80 метров с барьерами и прыжки в высоту. И уже в день открытия она воплотила в жизнь свою похвальбу, выиграв метание копья с олимпийским рекордом уже в первом же броске, несмотря даже на то, что снаряд вырвался из ее руки!
Четыре дня спустя она выиграла свой второй вид – со вторым рекордом, на сей раз мировым – пробежав 80 метров с барьерами за 11,7 золотые секунды. Теперь, располагая двумя победами и двумя рекордами, Бейб оставалось принять участие в своем последнем виде, прыжках в высоту, чтобы полностью выполнить свое обещание перед прессой. И поставить еще один рекорд. После того как ее ограничили тремя номерами программы, в своем едком и приправленном горечью выступлении перед прессой Бейб пообещала журналистам «поставить рекорды во всех дозволенных ей видах».
И хотя Бейб прыгнула на 5 футов 5 1/4 дюйма (166 см), вновь победив при этом Джин Шили, которую несколько недель назад она обыграла на отборочных соревнованиях в США, поставив при этом новый мировой рекорд, ее тем не менее лишили третьей золотой олимпийской медали. Дело в том, что Олимпийский комитет одним из своих сомнительных решений, соответствующих темным традициям легкой атлетики, определил считать технику переката, которой пользовалась Дидриксон – когда голова спортсменки проходила над планкой раньше тела, – незаконной, несмотря на то что во всех предыдущих попытках ее так называемые нырки не встречали возражений судей, и в результате Бейб была награждена не золотой, а серебряной медалью.
Но и при двух золотых медалях вместо трех Бейб Дидриксон осталась любимицей прессы. «Ну и девка!», – писали журналисты в восторге. Один из них, Грантленд Райс, возглавлявший тогда спортивную журналистику, воспел ей хвалебную оду: «В нее трудно поверить, пока не увидишь собственными глазами ее выступление. И тогда ты наконец понимаешь, что видишь перед собой безупречный образец мышечной гармонии, полной ментальной и физической координации, которой еще не видел мир спорта среди мужчин и женщин!»
Потом «Гранни», как звали его коллеги по бумагомаранию, писал: «Возможно, мы имеем дело с величайшей гольфисткой всех времен». Так, еще во время Олимпийских игр он заманивал Бейб на поле для гольфа. Он также пригласил нескольких журналистов быть свидетелями первой пробы Бейб в гольфе. От того, что они там увидели, у достойных литераторов глаза полезли на лоб. Бывший победитель открытого первенства страны Ойли Датра прокомментировал один из ударов Бейб, после которого мяч пролетел 250 ярдов: «Я видел это собственными глазами, но поверить не могу до сих пор».
После Олимпийских игр, побушевав с бейсбольной командой «Дома Давидова», проведя питчером выставочные игры за «Сент-Луис Кардиналс» и «Бруклин Доджерс», причем в одной из них она выбила Джо Ди Маггио, поиграв в профессиональный баскетбол и бильярд, поработав с футбольной командой Южного методистского университета, Бейб, теперь пользовавшаяся репутацией спортсменки, которая может все, занялась гольфом. Причем занялась серьезно. Пройдя первую азбуку с Джином Сараценом и Уолтером Хагеном, позанимавшись с Томми Армором, она выступила в любительском чемпионате, победив уже во втором своем женском турнире, состоявшемся в 1935 году в Техасе.
После она вышла замуж за борца Джорджа Захариаса, изменила свое имя на Бейб Дидриксон Захариас, выиграла семнадцать турниров по гольфу – в том числе любительские чемпионаты США и Британии (причем в последнем она победила первой из американок), выиграла три национальных открытых турнира и четыре мировых чемпионата и основала вместе с Патти Берг Женскую профессиональную ассоциацию гольфа.
В 1950-х годах она стала самой известной гольфисткой в истории этого вида спорта, а агентство «Ассошиэйтед Пресс» объявило ее лучшей спортсменкой первой половины столетия. После, в 1953-м, она заболела раком и легла на серьезную операцию. Но уже через год она снова оказалась на спортивной площадке и выиграла пять турниров, в том числе Открытое первенство США с неслыханным количеством ударов – двенадцатью. Агентство «Ассошиэйтед Пресс» в шестой раз провозгласило ее лучшей спортсменкой года. Но через два года ее полная побед жизнь оборвалась, так как Бейб Дидриксон Захариас проиграла единственному своему сопернику, в итоге оставшемуся непобедимым: раку. Но жизнь эта была полна бега, прыжков, игр.
ДЖЕККИ РОБИНСОН (1919—1972)
Бейсбол представляет собой вид спорта, склонный к соблюдению всякого рода традиций. Бил Вееск однажды заметил, «что, если не считать газетной бумаги, не переменился только бейсбол».
Одной из таких твердокаменных традиций являлось так называемое джентльменское соглашение, заключенное владыками бейсбола и служившее этому виду спорта чем-то вроде пояса целомудрия, обеспечивающего сохранение расовой чистоты «Национального спорта номер один».
Соглашение это восходит к одному, не столь уж ясному дню в июне 1884-го, на рубеже, разделяющем бейсбольное средневековье и новое время. Именно в этот день Эдриэн «Кэп» Энсон, легендарный игрок и директор «Чикагских Белых Носков», вывел свою команду в поле на выставочную игру против «Толедских Грязных Кур». Когда Энсон обвел орлиным взором поле, взгляду его предстал Флитвуд Уолкер, кетчер «Грязных Кур», который, отнюдь не случайно для нашей истории, был чернокожим. Лицо Энсона вдруг приобрело совершенно другой цвет – красный, и он завопил, не скупясь на ругательства: «Уберите этого ниггера с поля!»
Потом он добавил: «…иначе я уведу с поля свою команду!» Менеджер Толедо, бросив взгляд на уже собиравшуюся толпу, подчинился требованию Энсона, обещав ему тут же уволить Уокера вместе с братом, аутфилдером Уэлди Уокером.
На следующий год Энсон снова устроил демагогический припадок и потребовал, чтобы «Нью-Йоркские Гиганты», тогда собиравшиеся прикупить чернокожего питчера Джорджа Стоуви в одной из команд низшей лиги, отказались от этого намерения. Гиганты также покорились истерике Энсона.
Претензии Энсона достигли кульминации в пожелании, высказанном на зимнем собрании клубов высшей и низшей лиг, заключавшемся, во-первых, в предложении никогда впредь не подписывать контрактов с чернокожими, а во-вторых, в требовании, чтобы команды низшей лиги, располагавшие подобными игроками, немедленно уволили их. Хотя официальное соглашение так и осталось неподписанным, была заключена джентльменская договоренность, запятнавшая само название бейсбола. Но для Кэпа Энсона и всех людей недоброй воли взошло солнце, и все стало прекрасно в мире бейсбола – даже если бы им пришлось аннулировать Конституцию Соединенных Штатов, чтобы бейсбол сохранил свой лилейно-белый цвет.
Более шести десятилетий фанатичное наследие Кэпа Энсона оставалось частью бейсбольной традиции, невзирая на несколько попыток доказать, что соглашение это не стоило даже той бумаги, на которой оно не было записано. Однако от предпринимавшихся попыток каждый раз попросту отмахивались, предполагая тем самым, что просители принадлежат к «черному» списку бейсбола, учрежденному святым покровителем этой игры Кэпом Энсоном.
Тем не менее времена менялись. Социологические опросы уже начинали направлять бейсбол в местность, свободную от пережитков джимкроуизма[10]. Сперва Джо Луис победил аватару арийского превосходства в 1938-м. Тогда многие задавали себе вопрос, почему чернокожие имеют право сражаться и умирать на войне, но лишены возможности выйти на поле профессионального бейсбола. Новый комиссар, А.В. «Счастливчик» Чендлер, как утверждают, сказал: «Если чернокожий парень способен сражаться на Окинаве и у Гвадалканала, он может и играть в бейсбол». С двери не только сняли засов, но и распахнули ее.
Первопроходцем в деле снятия упомянутого засова с двери, на которой было написано «Закрыто для черных», явился Уэсли Брэнч Рикки, человек, наделенный цветной слепотой, которому предстояло вести бейсбольных слепцов. Обладая изрядной природной хитрецой, Рикки следовал, скорее, собственным понятиям и прихотям, чем туманным традициям бейсбола. В то время как все остальные кротко принимали джентльменское соглашение за нечто неизменное, Рикки видел его богохульную природу – как и прочих «великих истин». И он решил бросить вызов традициям и ввести чернокожего в команду «Бруклинских Доджеров».
Рикки создал некую организацию под названием «Бейсбольная лига Соединенных Штатов», куда можно было попасть из Бруклина через «Браун Доджерс». В августе 1945-го он послал в Чикаго главного скаута Клайда Сукфорта на встречу с «Монархами Канзас-Сити», дав тому особые инструкции «подойти к этому парню Робинсону и представиться».
«Этот парень Робинсон» был Джеком Робинсоном, выдающимся атлетом и замечательной личностью. Младший брат Мака Робинсона, финишировавшего вторым после Джесси Оуэнса в забеге на 200 метров в олимпийском Берлине 1936 года, молодой Джекки занялся спортом в юном возрасте. И очень скоро обнаружил, что способен преуспеть в любом виде спорта, за который возьмется. В старших классах школы он занимался всеми возможными видами спорта, в том числе теннисом, баскетболом и легкой атлетикой. Поступив в «Пасадена Юниор Колледж», Робинсон побил школьный рекорд в прыжке в длину, установленный его же собственным братом, и заслужил такую известность в качестве футбольной звезды, что, чтобы посмотреть крылатого бегущего бека – «одного из самых быстрых игроков страны», как называли его в редких заметках того времени, собиралось тридцать – шестьдесят тысяч человек.
Робинсон достиг еще большего успеха в Калифорнийском университете, где сделался первым спортсменом. Названный тренером соперников «лучшим баскетболистом США», Робинсон возглавлял список бомбардиров Тихоокеанской прибрежной конференции среди взрослых и юниоров. На гридироне[11] в 1939-м он возглавлял национальный список по среднему заносу после свалки, при 12 ярдах на перенос, и по возврату ударов при 20. Брейвен Дайер, ведущий «толкатель карандаша» на всем Западном побережье, вынужден был написать: «Его жуткая скорость, способность прыгать на 25 футов (примерно 7,6 м) и озадачивающая смена темпа делали его кошмаром для соперников». Увенчал Робинсон свои студенческие успехи победой в первенстве Калифорнийского университета по плаванию, участием в полуфинале Национального первенства среди негров и победой в прыжках в длину в 1940-м в первенстве НКАА. А потом началась Вторая мировая война.
Во время войны Робинсон поступил в офицерскую школу в Форт-Рили, Канзас, где получил звание второго лейтенанта. Кроме того, он сумел заслужить и кое-что еще: репутацию. Наделенный пламенной гордостью, Робинсон воевал с несправедливостью во всех ее формах и вернулся домой с репутацией беспокойного человека. Хуже того, хотя десегрегация военных автобусов уже была произведена, он попал под военный суд за отказ «перейти в заднюю часть автобуса». Армейские чины решили, что не в состоянии справиться с его гордостью и железной волей и уволили его в почетную отставку в ноябре 1944-го, радуясь возможности отделаться от «наглого ниггера».
Оказавшись вне армии, Робинсон сделал короткую остановку в «Канзас-Сити Монархе» на сезон 1945 года, при месячной плате 400 долларов в месяц. И когда Сукфорт отправился к «этому парню Робинсону», двадцатишестилетний игрок набрал 345 очков в сорок одной игре. Робинсон скептически отнесся к предложению в отношении «Браун Доджерс» и заставил Сукфорта повторить инструкции Рикки слово в слово. Сукфорт мог только сказать: «Джек, это совершенно реально». И следуя оставшейся части приказа Рикки, гласившей «привезти его», Сукфорт купил два билета на поезд до Бруклина.
Когда Сукфорт привел Робинсона в кабинет Рикки, тот приступил к обычным представлениям. Однако это было излишне. По природе своей склонный к монологам, Рикки, способный проговорить без перерывов на любую тему в течение времени, необходимого для того, чтобы выкурить десять сигар, немедленно приступил к обычной при найме игрока словесной трескотне, пользуясь которой без труда мог бы впарить кому угодно за доллар гибрид часов с перочинным ножиком плюс бесплатную бутылочку эликсира. Тыкая в воздух неразлучной сигарой и посыпая пеплом рубашку и галстук, Рикки сказал: «Джек, мне нужен великий цветной игрок, но мне нужен не просто великий игрок. Мне нужен человек, способный претерпеть оскорбления и обиды – в буквальном смысле слова пронести флаг своей расы».
Не меняя ритма, Рикки продолжал, улыбаясь: «Мне нужен человек, у которого хватит отваги не драться, не отвечать ударом на удар». Тут он перешел к базарному перечню оскорблений. «Если у второй базы в тебя врежется парень и назовет черным сукиным сыном, я не стану возражать, если ты поднимешься и отмахнешься. Ты будешь прав и будешь оправдан. Но, – тут он сделал паузу с серьезностью Моисея, спустившегося со скрижалями с Горы Синай, – отложи возмездие на двадцать лет. Мне нужен человек, у которого хватит отваги не отвечать. Ты способен на это?»
С этими словами Рикки откинулся на спинку своего директорского кресла, зажав сигару между корявыми пальцами и поглядывая на Робинсона. Тот сидел, молча обдумывая варианты, лицо его напоминало стиснутый кулак. Наконец, после небольшой паузы, он сказал высоким голосом: «Мистер Рикки, если вы хотите начать такую игру, обещаю вам, что инцидентов не будет».
И с этого мгновения Джекки Робинсон стал одним из творцов истории. А заодно и великим бейсболистом. В своей самой первой игре в профессиональном бейсболе, выступая за фармклуб «Доджерс», «Монреаль Ройялс», он совершил круговую пробежку[12] и взял три очка. К концу 1946 года он возглавлял список бэттеров и пробежек Интернациональной лиги и привел «Монреаль» к обладанию вымпелом и победе в мировой юниорской серии. После последней игры ликующие болельщики «Монреаля» бросились на поле поздравлять свою команду, взяв игроков на плечи, они обнесли их вокруг поля. Наконец Робинсон сумел вырваться из рук восхищенной толпы и броситься к раздевалке, что заставило одного из обозревателей заметить: «Возможно, впервые в истории чернокожий человек спасается бегством от белой толпы, мечтающей не линчевать его, а выразить ему свою любовь».
Перешедший в «Доджерс» как раз перед сезоном 1947 года, Робинсон подвергся оскорблениям, которые нельзя было пропустить мимо ушей. С трибун свистели, на поле бросали черных кошек, в голову его бросали бобами, домой звонили по телефону и угрожали смертью, клубы-соперники сулили бойкот, его прилюдно поливали ругательствами, от которых покраснел бы и биллингсгейтский рыбак. Однако невзирая на все, сохраняя внешнее спокойствие, достоинство и силу, Робинсон держался хладнокровно. Он выполнял свое обещание, данное мистеру Рикки. И отвечал на оскорбления только так, как ему было разрешено: битой и ногами.
Дело в том, что хотя Джекки Робинсон был всегда опасен на пластине и его бита отправила огромное количество мячей вдоль линии, но более всего он запомнился возле базы. Используя собственную разновидность агрессивной холодной войны, Робинсон доминировал возле базы как ни один игрок после Тая Кобба, разрушая игру и побеждая питчеров. Своей патентованной голубиной походкой он мог обежать базу быстрее, чем вы сумели бы произнести, ну, скажем… «Джек Робинсон». Иной раз он испытывал полевых игроков резкими поворотами и неуверенностью – так он сделает или не так, позволяя им забежать за его спину, и только потом бросаясь к следующей базе. А потом были раннеры, оставленные в положении вне игры, когда, прикинув, что в обе стороны бежать нельзя, он мчался между неподвижными игроками, и, прежде чем вы успевали что-либо сообразить, благополучно оказывался прямо на намеченной базе. Он был, как написал кто-то, «человеком со многими гранями, и все они блистали».
К концу своего первого года он был назван новичком года; на третий год он стал чемпионом среди бэттеров и самым ценным игроком. К четвертому своему сезону он сделался духовным предводителем «Доджеров», приведшим свою команду к шести вымпелам за десять лет, установив тем самым рекорд Национальной лиги, превзошедший поставленный в девятнадцатом столетии – ирония судьбы – Кэпом Энсоном и его «Чикагскими Белыми Носками».
«Благородный эксперимент» в бейсболе оправдал себя. Но только потому, что человек, которого избрала судьба для нарушения джентльменского соглашения, оказался тем, кто был способен сделать это в одиночку. Другого уже не потребовалось.
БЕЙБ РАТ (1895—1948)
Бейб Рат. Само это имя возвращает память уже редеющему числу болельщиков, помнящих его гаргантюанскую фигуру на тонких, как зубочистки, ножках, вновь и вновь запускающую мяч по параболе, а потом кошачьими прыжками бросающуюся вдоль баз. Для людей старшего возраста он является легендарным персонажем, придавшим особую окраску их времени. Для лиц, принадлежащих к младшему поколению, он представляет собой только имя, которое старики произносят с почтением и используют в качестве эталона для современных игроков, таких как Хэнк Аарон и Роджер Марис. Но Бейб Рат был больше, чем просто имя. Он был неким учреждением, божеством. Один видный методист[13] в свое время даже предположил, что «если бы апостол Павел жил в наши дни, то он бы знал средний результат Бейба Рата». Спортивные журналисты, имя которым легион, учредили настоящий культ Рата с великими жрецами, подобными Раньону, Ларднеру, Райсу и Брауну, усердно проповедавшим евангелие от Рата. Они называли его «Султаном удара», «Чародеем удара сильного», «Королем удара среднего», «Бегемотом среди великих» и конечно же «Бамбино». Он считался идолом американской молодежи и символом бейсбола во всем мире. Короче говоря, он занимал особое место в священном узком кружке знаменитостей.
Каждый день приносил новые почести и рождал преувеличенные истории о человеке, сделавшемся легендой своего времени, включая его «красивый жест», его так называемый «Called Shot» в мировой серии 1932-го, мгновение, которое никогда не получит полного объяснения, и Рат вносил свой вклад в сборники рекордов каждым взмахом своей биты, весом в 42 унции (1190 грамм). Болельщики наполняли стадионы для того, чтобы просто увидеть его, они освистывали своих питчеров, когда он выигрывал базу, охали и ахали при каждом его ударе. И раз за разом выбивая мяч с площадки и изгоняя из справочников один рекорд за другим, Бейб Рат сделался наиболее популярной спортивной знаменитостью Америки.
Дело в том, что век, носящий имена «Ревущих двадцатых» и «Золотого века спорта», почитал свои знаменитости. И никто не заставлял его реветь так, как делал Рат, человек, посвятивший себя национальному времяпрепровождению – «так, чтобы они повопили». В те дни, когда тяжелая лапа «сухого закона» придавила страну, Бейб каким-то образом ухитрялся проскальзывать между ее всеобъемлющих пальцев. И тем не менее, словно бы в плотно набитом шкафу его висело запасное тело, на следующий день он объявлялся на стадионе, сбрасывал пальто из верблюжьей шерсти и шляпу, влезал в полосатую форму «Нью-Йоркских Янки», прикрывая ей фигуру, которая в каталогах готового платья именуется «объемистой» (но тем не менее не слишком объемистую, чтобы помешать ему взять в десять раз больше баз, чем Лу Брок).
Рат впервые появился на сцене в 1914-м девятнадцатилетним левшой-питчером, выступавшим за «Бостонские Красные Носки». Но даже воспламеняя мир бейсбола своим пылающим быстрым мячом – настолько быстрым, что он позволил Рату к двадцатитрехлетнему возрасту победить в восьмидесяти играх (большего успеха в столь юном возрасте добивались лишь два питчера из удостоенных пребывания в Зале славы), он также осуществлял какую-то пиротехнику своей массивной битой, возглавив Американскую лигу с 11 круговыми пробежками в укороченном войной сезоне 1918 года. В 1919 году руководство «Бостона», поразмыслив, перевело юную звезду в аутфилдеры, при небольшом и нечастом питчинге. Многие, подобно Трису Спикеру, полагали, что подобное превращение было ошибкой. Спикер говорил: «Рат совершил серьезную ошибку, когда отказался от питчинга. Выступая раз в неделю, он мог продержаться достаточно долго и стать великой звездой».
Однако Рат взялся за работу, чтобы доказать, что его хулители ошибаются. И уже скоро эти безжалостные искатели, именуемые журналистами, обнаружили, что Рат поставил рекорд по круговым пробежкам – 29 за один сезон.
Внезапно круговые пробежки, удушенные стилем игры с украденной базой, сделавшимся популярным благодаря «Ориолес» на рубеже столетий, вдруг вырвались из своего кокона с мстительным пылом – милостью некоего Джорджа Германа «Бейба» Рата. И тут двое владельцев изменили весь ход развития игры. Января 3-го числа 1920-го Гарри Фрейзи из «Красных Носков», уроженец Тапиока-Сити, разорился после нескольких взорвавшихся на Бродвее бомб, и, нуждаясь в деньгах для постановки «Нет! Нет! Нанетт», продал Рата «Джейкобу Рупперту» и «Нью-Йоркским Янки» за 125000 долларов.
Рат и Нью-Йорк были созданы друг для друга, и оба были больше самой жизни, заимствуя название хвалебной песни Ирвинга Берлина[14] «Явился Рат» со своей длинной битой. Пришла и толпа. В 1920-м Бейб «набил», «наколотил», «вмазал» и «влупил» – как хотите, так и называйте, – рекордные 54 круговые пробежки, одну на каждые 11,8 подач, оставшиеся рекордными по сию пору. Один из запущенных им в облака мячей заставил кого-то из зрителей умереть от волнения, пока он наблюдал за полетом снаряда над «Поло Граундс». Каждый день рождал новые почести и преувеличенные повествования о Бейбе.
Продолжая совершать круговую пробежку за круговой пробежкой, увенчав процесс рекордными 60 в 1927-м, Рат сделался мифом на отведенных спорту страницах. Цитируя знаменитую строчку Джона Кирнана: «Был ли кто-нибудь равен Рату – начиная от "старого кота" и кончая последней "битой"?» И тот, кто когда-то видел его, ответит – нет.
ДЖЕССИ ОУЭНС (1913—1980)
То, что Джесси Оуэнс был осознанно избран судьбой на роль вершителя ее решений не только в мире легкой атлетики, но и в куда более обширном мире социальных отношений, поначалу было отнюдь не ясно. Сын алабамского испольщика, молодой Оуэнс был окрещен Дж. Си., следуя великой и священной южной традиции превращать два первых имени в инициалы. Когда его отец перебрался вместе с семьей в Кливленд, чтобы поступить на работу на сталелитейный завод, в первый же день его пребывания в начальной школе заботливая учительница задала юному Дж. Си. Оуэнсу следующий вопрос: «Как тебя зовут?» – «Дж. Си., мэм», – раздался ответ, произнесенный протяжным алабамским говорком. «Джесси?» – переспросила она, чтобы не ошибиться в имени нового ученика. «Да, мэм, Джесси», – согласился стремившийся угодить ученик. Так Дж. Си. Оуэнс сделался «Джесси».
Однако жизнь семейства Оуэнсов в Кливленде не стала легче, чем в Алабаме, особенно в годы депрессии, когда в обыкновенном семействе нередко не находилось двух никелевых монеток, чтобы, согласно пословице, потереть их друг о друга. «Мы не могли позволить себе никакого спортивного снаряжения, – вспоминал он многие годы спустя, – и нам оставалось только бегать». Имея немного других возможностей для сброса молодой энергии, юный Джесси «бегал, бегал и бегал».
К тринадцати годам Джесси уже выступал в официальных соревнованиях. Самый первый его забег оказался далеко не легендарным – бег на 40 ярдов он проиграл. «Я застрял в ямках», – так вспоминал он об этом событии, поскольку до изобретения стартовых колодок спринтеры вырывали в земле ямки для лучшего толчка на старте.
Но юный Джесси продолжал бегать, бегать и бегать. И овладевать техникой бега в такой мере, что теперь он отрывался от опоры с первым же шагом, нисколько не рискуя «снова застрять». Однако бег являлся всего лишь центральной точкой его многочисленных талантов. К постоянно удлиняющемуся перечню их он уже добавил прыжки в длину и высоту. В пятнадцать лет он пробегал 100 ярдов за 9,9 секунды, прыгал в высоту на 6 футов 21 /2 дюйма (189 см) и в длину ровно на 23 фута (701 см). Четыре года спустя стройный, весящий 74 кг старшеклассник Кливлендской восточной технической высшей школы пробежал 100 ярдов за 9,4 секунды, поставив мировой рекорд для учащихся, а 220 ярдов по прямой – за 20,7 секунд и прыгнул в длину на 24 фута 111 /4 дюйма (760 см).
В то время, когда места в колледжах еще не предоставлялись бесплатно – как каштаны в баре, Джесси не получал практически ничего. Единственной наградой за такие таланты послужило предложение, поступившее из расположенного поблизости Университета штата Огайо работать лифтером в ночную смену, с пяти утра до 12.30, в Стейт Оффис Билдинг, Колумбус, за 150 долларов в месяц – королевские деньги в те дни, когда на рузвельтовский никель[15] можно было купить себе пива, и еще существовала такая вещь, как бесплатный обед.
Но, поднимая и поднимая, опуская и опуская кабину ночного лифта, изучая ее стены, урывая, как придется, шесть часов сна, потому что занятия начинались в восемь утра, Джесси по-прежнему находил время и для своей первой любви: легкой атлетики. Он оказался под заботливой дланью тренера по имени Ларри Снайдер.
Прекрасно понимая, что его подопечный имеет большие перспективы в легкой атлетике, Снайдер старательно опекал Оуэнса. И взявшись за эту полную талантов башню, Снайдер сделал ее еще более высокой. В буквальном смысле слова. То есть Оуэнс стал прыгать в длину дальше, а прыгать в высоту еще выше. Снайдер сумел заставить Оуэнса прыгать в высоту так высоко, как мог позволить ему закон земного тяготения. Многие чиновники Большой десятки с удивлением видели, как Оуэнс взмывал на высоту собственного роста. И даже выше.
Снайдер учил Оуэнса уравновешивать свой вес – «не слишком много на ноги, не слишком много на руки», что позволяло тому расслабляться во время бега. А отрабатывая старт в спринте, барьерном беге и беге на средние дистанции, концентрировался на том, чтобы Оуэнс выпрыгивал вперед первым же своим шагом. Таким образом, считал он, Оуэнс заставит своих соперников бежать под его дудку. В результате бег его напоминал превосходно отлаженную машину, передвигающуюся с такой быстротой, словно двигаться ей приходилось по раскаленным углям, ноги его в стремлении к новому рекорду едва прикасались к земле.
Во время обучения Оуэнс побил несколько рекордов университета и конференции, так же как юниорский рекорд ААЮ по прыжкам в длину. Однако самый великий день его был еще впереди: соревнования Западной конференции (читай, Большой десятки) в Энн-Арборе, Мичиган, суббота, 25 мая 1935 года.
Этот день мог и не наступить. Чуть более чем за неделю до соревнований Оуэнс оказался замешанным в какую-то ссору со своими приятелями по меблированным комнатам. Удирая с места драки, он поскользнулся и упал на спину, пролетев в таком положении целый пролет. На следующий день в разминочной встрече с Северо-западным университетом Оуэнс ударился ногой о предпоследний барьер и ощутил, как острая боль полоснула «вдоль самого позвоночника».
Надо было лечить спину, и, услышав совет залечь, чтобы не получить постоянную травму спины, Джесси провел неделю перед встречей Большой десятки под одеялом – с химическими грелками на спине и животе, ощущая себя слабым и выдохшимся, как вчерашний имбирный эль.
В день встречи Джесси сумел с трудом погрузить свое измученное болью тело в древнюю колымагу, которой предстояло отвезти его плоть на Ферри Филд, Энн-Арбор. Старый автомобиль плюхал по ухабам, и Оуэнс ощущал всю дорогу колющую боль в спине, бедрах, коленях и почти во всех прочих частях тела. Наконец машина добралась до места назначения, и Оуэнс со значительными усилиями распрямился и похромал к беговой дорожке. Однако боль была настолько сильна, что он не сумел как следует размяться и усомнился не только в том, что сможет показать хороший результат, но и в том, что вообще сумеет участвовать в соревнованиях.
Однако дух одержал победу над плотью, и Оуэнс заставил себя забыть обо всех болячках, сконцентрировавшись на том, что было действительно важно: на соревнованиях. «Я сгибался на старте, преодолевая боль, – вспоминал он годы спустя, – но когда стартер сказал: "Приготовиться", вся боль исчезла». И он принял участие в спринте, барьерном беге и прыжках, установив пять-шесть мировых рекордов менее чем за час.
Возможно, величайшим его достижением стал прыжок в длину. Когда боль в спине сделалась непереносимой, Оуэнс и его тренер Снайдер согласно решили, что чрезвычайность ситуации диктует свои собственные правила и что Оуэнс совершит всего лишь один прыжок – без разминки, без приготовлений, без ничего – всего лишь один прыжок. А потому, сняв повязку, поместили ее в яме для прыжков – на 26-футовой отметке. Полагая, что если уж делать, так делать сразу, Оуэнс помчался по дорожке, взлетел над толчковой доской и взмыл в воздух – едва ли не к синему небу Энн-Арбор и облачку в нем, а потом опустился в восьми с половиной дюймах позади повязки. Так был установлен новый мировой рекорд, продержавшийся четверть столетия, дольше, чем любой другой мировой рекорд в легкой атлетике.
Героическая борьба Оуэнса с болью и лучшими атлетами своего времени немедленно сделала его знаменитым, национальным героем. Теперь ему оставалось подождать всего один год, до Олимпийских игр в Берлине, чтобы стать героем интернациональным.
Ненависть утратила свою невинность задолго до 1936 года. Тем не менее полностью и во всей своей уродливой красе она расцвела лишь на Берлинской Олимпиаде того года. С тех пор как барон де Кубертен возродил современные Игры в 1896-м, Олимпиады стали витриной любительской атлетики. Теперь им предстояло стать средством демонстрации превосходства арийцев и коричневорубашечников Адольфа Гитлера над всеми остальными. Фюрер вещал о расе господ, чередуя свои высказывания со снисходительными улыбками в адрес обделенных подобными достоинствами смертных и пренебрежительными репликами в адрес американских, так называемых черных вспомогательных сил.
Однако всего за шесть дней Джесси Оуэнс полностью опроверг подобное мнение. Для начала он выступил в четырнадцати предварительных соревнованиях, проведя по четыре забега на дистанциях 100 и 200 метров и совершив шесть предварительных прыжков, при этом девять раз побив и два раза повторив олимпийские рекорды. Потом в соревновании за олимпийское золото Оуэнс победил на дистанциях 100 и 200 метров и в прыжках в длину и разделил еще одно золото, пробежав первый этап в 400-метровой эстафете. Подобных успехов на Олимпиадах до него добивались только Джим Торп и Пааво Нурми.
Стотысячная толпа, заполнившая имперскую спортивную арену в Берлине, была сперва ошеломлена подобными выступлениями человека, принадлежавшего к низшей расе. А потом, после некоторой странной неловкости, она разразилась громогласными криками, которые можно приблизительно передать следующим образом: «Йес-сей, йес-сей, йес-сей… Ов-еннс». Не принял участия в приветствиях только Адольф Гитлер, соблюдая вежливость, но, тем не менее якобы не заметив существования «чернокожего подручного», он оставил ложу перед церемонией награждения.
«Черт, я совсем не думал о Гитлере, – вспоминал позже Оуэнс в этот момент. – Ты соревнуешься с самыми быстрыми парнями в мире. И даже после забега ты не обращаешь внимания на трибуны. Хочется бежать и бежать».
Но знатоки спорта и в Берлине, и во всем мире теперь видели в Оуэнсе выдающегося атлета. И как участник четырех Олимпиад он мог смотреть свысока на весь спортивный мир.
УИЛТ ЧЕМБЕРЛЕН (1936—1999)
Еще не доросший до корзины молокосос ростом шесть футов одиннадцать дюймов, известный под кличками «Большой Ковш» и «Уилт Ходуля», которые он ненавидел, набрал 2250 очков за три года выступлений за среднюю школу «Филадельфия Овербрук», имея в среднем за игру феноменальные 37 очков. И в течение этих лет он стал видной персоной – как на спортивной площадке, так и вне ее.
Когда две сотни колледжей прислали ему предложения поступить в них, а команда Национальной баскетбольной ассоциации «Филадельфия Уорриорс» поторопилась заявить на него территориальные права, будущее было открыто перед ним словно перед младенцем. Еще до того как газеты, объявившие о его поступлении в Канзасский университет, пошли на обертку для купленной в магазине селедки, люди с пророческими способностями принялись устанавливать его статую в пантеоне великих спортсменов всех времен.
Обозреватели ожидали, что этот еще растущий Голиаф, который, казалось, мог есть яблоки с дерева без помощи рук, будет доминировать в студенческом баскетболе даже в большей степени, чем Билл Рассел, только что приведший свою Сан-Францисскую команду к двум победам в первенстве НКАА, перенеся чемпионство в Канзас на обозримый период времени. Один из тренеров, видевший, как новичок вдребезги разнес его команду, назвал его «лучшим из известных ему игроков». Тренер команды Северной Каролины Фрэнк Макгайр разделил его чувства, заявив тренеру «Джейхокеров» Фогу Элиену: «Вы пытаетесь убить баскетбол, взяв этого парня в школу. Однажды Чемберлен набросает сто тридцать очков за вечер, и другой тренер потеряет работу. Быть может, с ним и сумеет справиться кто-нибудь из исправительного дома, однако в колледже, гарантирую, таких не найдется».
В то время Чемберлен имел рост семь футов и одна шестнадцатая дюйма (211 см) и весил 231 фунт (105 кг), причем большая часть его веса концентрировалась в его хорошо развитой шее, грудной клетке и плечах; торс его имел размеры обыкновенного человека, ноги напоминали ноги кузнечика. Стоя он мог дотянуться до отметки девять футов шесть дюймов (289 см); подпрыгнув – до двенадцати футов шести дюймов (381 см). Похоже, у одинокой и беззащитной корзины, расположенной на высоте десять футов, не оставалось никаких шансов.
Однако есть разные способы защиты от талантливого великана, и Чемберлен провел два года в Канзасе, воюя локтями направо и налево и заслужив, должно быть, черный пояс в баскетболе. Двойная и тройная опека сделались правилом при игре остальных команд с Канзасом, поскольку иначе нельзя было остановить этого игрока.
Когда «Смоляные Пятки» Макгайра играли с Канзасом в розыгрыше чемпионата Национальной студенческой атлетической ассоциации 1957 года, они отбросили все стандартные представления о стратегии, превратив игру в матч Северной Каролины против Чемберлена. Выставив против него сразу троих игроков – одного спереди, второго сзади и третьего, отбегавшего, когда Уилт получал мяч, Каролина предоставила возможность остальным игрокам Канзаса возможность получать, перехватывать и бросать мяч, не отправляя его Чемберлену. Они не могли этого делать, и Северная Каролина победила Канзас в игре, завершившейся тремя овертаймами, намного превысив обычную профсоюзную норму. Тем не менее облепленный со всех сторон игроками – словно черепаха панцирем, – Чемберлен набрал за два года в среднем 29,9 очка и 18,3 подбора за игру.
Находясь в Канзасе, он пробовал свои силы и в других видах спорта, участвуя в первенстве Канзаса 1956 года в качестве свободного участника. Он оказался вторым в прыжках в высоту после обладателя мирового рекорда, кроме того, поучаствовал в толкании ядра и кроссе.
Итак, Чемберлен искал другие миры, чтобы покорить их. И в итоге, проведя два года в Канзасе, он отправился в команду «Гарлем Глобтроттерс», а потом в «Филадельфия Уорриорс». Подписав в ту пору самый крупный контракт в истории НБА, по слухам, на сумму аж 65000 долларов, он придал зрелищу ту изюминку, которую искали знатоки, и оправдал все выдававшиеся ему авансы, набирая в среднем 37,6 очка за игру уже в первый год, в основном смертельно точными бросками с прыжка и патентованным «перекатом вокруг пальца», причем шесть раз он имел более 60 очков за игру. Он возглавил список лиги по сыгранному времени и подобранным отскокам.
Баскетбол никогда не видел игрока, подобного ему. Следующие два года он набирал очки как хотел. Он столько раз брал по 50 очков за игру, что спортивные комментаторы уже начали воспринимать подобное с зевотой, хотя знающие толк болельщики смотрели и примечали. А потом на третий год его пребывания в лиге насторожилась и пресса, все же заметившая не имевшую особого значения игру между «Уорриорс» Чемберлена и «Нью-Йорк Никс» в Херши, Пенсильвания. Ибо в этой игре, состоявшейся 2 марта 1962 года, Уилт сделал «всего только» 36 бросков с пальцев и пола, забросил невероятное для него количество штрафных бросков, 28 из 32, набрав тем самым ровно 100 очков и превысив существовавший рекорд на 29 очков.
И тут Чемберлен вдруг оказался столь же великим, сколько и высокорослым. А какой, собственно, у него был рост? Хотя справочник «Уорриорс» и утверждал, что рост его составляет семь футов один дюйм, «Диппер», или «Дип», как его часто называли, не мог не пригнуться, входя в дверь, что сделалось у него почти безусловным рефлексом. Так вот, один из газетчиков, измеривший высоту некоей двери в семь футов три дюйма, видел, как Уилт согнулся в три погибели, проходя под ней.
Но если рост его можно оспорить, против его рекордов не возразишь. Семь лет кряду он возглавлял список самых результативных игроков лиги, увеличивая при этом количество своих 50-очковых матчей.
Тем не менее пресса как всегда старалась пририсовать усы к портрету титана и изливала на его голову потоки сомнений, спрашивая, почему это, раз уж он настолько велик, Чемберлен ни разу не играл в команде, ставшей чемпионом.
Обнаруживая удивительную чувствительность ко всякого рода пересудам, Чемберлен становился угрюмым всякий раз, когда заходила речь о его неспособности выиграть чемпионский титул. Этот одинокий и симпатичный гигант объяснял свою неудачу тем, что «никто не симпатизирует Голиафу». Симпатизировал ему, пожалуй, только Билл Рассел, его вечный соперник из неизменно победоносной команды «Бостон Селтикс»: «Уилта одурачили. Болельщикам и журналистам были нужны только очки, поэтому он вышел на площадку и набросал сколько мог. Потом ему сказали, бери отскоки, и он опять постарался. С его точки зрения он сделал все, что может сделать игрок, поскольку возглавляет списки во всех категориях, о которых ему говорили. А победить в первенстве все равно не может».
И тут на восьмой сезон своего пребывания в лиге Уилт наконец избавился от ярлыка неудачника, став победителем первенства лиги со своей новой командой «Филадельфия-76». И хотя он впервые не стал лучшим снайпером чемпионата, он возглавил первенство НБА по проценту попаданий и подобранных отскоков и был третьим по передачам. Теперь он стал, если воспользоваться словами одного из товарищей по команде, «истинным подобием идеала».
После новой продажи, на сей раз в «Лос-Анджелес Лейкерс», Чемберлен вновь принес в жертву количество набранных им очков в пользу отскоков и передач. И вновь он вывел свою команду на самый верх НБА. Наконец он посрамил своих критиков.
К концу своей четырнадцатилетней профессиональной карьеры Уилт Чемберлен прочно владел книгой рекордов и корзиной. Семь раз подряд он возглавлял список самых результативных игроков лиги, а в подборе ему не было равных одиннадцать лет. В ходе своей продолжительной карьеры он набрал 30335 очков, причем 118 раз набирал более 50 очков за игру. Следует за ним в этом списке Майкл Джордан, уступая в числе пятидесятиочковых матчей более чем в два раза, что явно свидетельствует о том, что следующий по классу все же не достиг уровня Чемберлена. Ибо Уилт Чемберлен намного превосходит всех, кто когда-либо бросал мяч в корзину.
Вот и все, что можно сказать о человеке, считающемся величайшим из всех баскетболистов, чье имя буквами в его рост вписано в книги рекордов.
ПЕЛЕ (родился в 1940 г.)
Когда Пеле гостил в Биафре, свирепствовавшая в этой стране гражданская война на какое-то время прекратилась, так как обе враждовавшие стороны положили оружие, чтобы увидеть его своими глазами. В Алжире и Хартуме во время его визита прекращались политические раздоры. Так было повсюду, куда бы он ни приезжал. Ибо Пеле был, попросту говоря, аттракционом номер один в самом популярном виде спорта в мире, и само его имя можно было назвать визитной карточкой футбола.
Но сначала все было иначе. Человек, чье имя стало символом футбола во всем мире, при рождении получил не одно, а три имени: Эдсон Арантес ду Насименту. Эдсоном он был назван в честь изобретателя Томаса Эдисона. Молодой Эдсон вырос в маленькой бразильской деревушке Тес Корокоес в семье настолько бедной, что все принадлежащие ей вещи – не числившие между собой столь дорогого предмета, как футбольный мяч, – можно было пересчитать с помощью пальцев одной руки. Юноше приходилось овладевать тонкостями национальной игры (футбола), используя вместо мяча грейпфрут или набитый тряпками носок. Человек, которому впоследствии суждено было стать Пеле, вспоминает: «Отец сердился на меня, потому что у нас в доме нельзя было найти пары подходящих друг к другу носков».
Когда Эдсону было десять лет, друг семьи подарил мальчику первый в его жизни настоящий футбольный мяч. Мальчишка, получивший столь чудесный подарок, играл новой игрушкой часами, упражняясь на улицах, на пляже, возле соседних фабрик и у стены своего дома. Когда он бил по мячу, отскакивавшему от стены его дома, отец заметил, что Эдсон ударяет по мячу лишь правой ногой. Он научил сына правильно использовать силу обеих ног. Освоив эту первую из премудростей, молодой Эдсон продолжал совершенствовать мастерство, учась наносить удары головой и вести мяч ногами.
Достигнув пятнадцати лет, юноша отправился в город Сан-Паулу, где попытался уговорить руководство команды высшей футбольной лиги принять его. Но получив от них обычный в таких случаях ответ: не звоните нам, мы сами позвоним, он поступил в команду «Сантос» с испытательным сроком за колоссальные деньги – 75 долларов в месяц.
Позже тренер «Сантоса» вспоминал паренька по имени Эдсон Арантес ду Насименту: «Сперва он просто был на посылках у старых игроков. Он покупал для них содовую воду и все такое». Но вскоре молодого человека заметили, обнаружив тот самый уникальный стиль игры, который был, пожалуй, привлекательнее карнавала в Рио-де-Жанейро. Всегда самым оригинальным образом понимая поле и намерения противника, молодой человек вел мяч так, как если бы сей снаряд был привязан к его ноге веревочкой, обнаруживая на футбольном поле балетное изящество Нуриева, мгновенно и с удивительной точностью посылая мяч открывающимся товарищам по команде.
Его преображение из мальчика на посылках в элегантного и яркого игрока продолжалось; теперь он украсил свою игру ошеломляющими ударами головой, ударами с лету, и – вершина его таланта – в падении через себя. На втором году пребывания в команде он приобрел известность, а с нею получил и имя Пеле, которым его наградили восхищенные болельщики, присвоившие ему божественное имя, потому что он и играл как бог.
Пеле продолжал воспламенять души бразильцев, сделав «Сантос» чемпионом лиги в первые свои шесть сезонов, в среднем забивая по голу (абсолютно немыслимая вещь) за игру. Однако в наибольшей мере его потенциал выявил проводящийся раз в четыре года Кубок мира, обладателем которого в 1958 и 1962 годах во многом благодаря его стараниям становилась сборная Бразилии. И когда три итальянских клуба соединенными усилиями собрали более 2 миллионов долларов на покупку Пеле у «Сантоса», сделку отменил сам президент Бразилии, объявивший вслух то, что было и так известно всякому, что Пеле является «национальным достоянием».
После вызванного травмой перерыва Пеле привел к беспрецедентной третьей победе сборную Бразилии и в 1970 году. До этого 20 ноября 1969 года в своем 909-м матче на высшем уровне Пеле забил свой тысячный гол. А потом пришла пора расставания с футбольным мячом.
Уход Пеле с зеленого поля оплакивала вся страна. Тренер «Сантоса» со слезами на глазах и качая в горести головой, приговаривал: «Теперь люди будут говорить своим детям: "Какая жалость, ты не видел, как играл Пеле"».
Однако миллионы зрителей вновь увидели Пеле, на сей раз вышедшего на величайшую спортивную арену мира: на футбольные поля Америки. Компания «Уорнер Коммуникейшнз», надеясь на то, что появление на поле Пеле станет тем первым камнем, который взбаламутит стоячие воды европейского футбола в этой стране, подписала с ним контракт на сумму 4 миллиона 700 тысяч долларов за три года выступлений и 100 матчей.
Пеле ушел из футбола, отдав ему двадцать один год жизни и забив 1281 гол. Прощание с ним состоялось перед лицом ревущей толпы на стадионе «Джайентс» в Мидоулендс, Нью-Джерси. Он шел по беговой дорожке вокруг футбольного поля, размахивая футболкой над головой, и один из зрителей, находившихся в тот вечер на трибунах, заполненных более чем пятидесятитысячной толпой, Мохаммед Али, смотрел на происходящее и удивлялся: «Теперь я понимаю… он более велик, чем я!»
ЭРНИ НЕВЕРС (1902—1976)
С того мгновения, когда Адам и Ева вкусили яблочка, лишь Эрни Неверс[16] обладал тремя спортивными ипостасями, играя в футбол, бейсбол и баскетбол на уровне первой национальной лиги.
Неверс, рост которого составлял шесть футов и один дюйм, до сих пор остается истинной «суперзвездой», загоревшейся задолго до того, как подвизающиеся в дешевых журнальчиках писаки стали навешивать подобный ярлык на каждого мало-мальски заметного спортсмена.
Слушая рассказы уже немногочисленных и сильно полысевших болельщиков той поры о легендарных подвигах этого современного Пола Баньяна[17], легко усомниться и с недоверием покачать головой. Тем не менее Неверс был именно таким, как о нем говорят: 90-килограммовый атлет, сильная челюсть, лохматые светлые волосы, похожий скорее на средневекового викинга. Обладая неутолимой жаждой борьбы, Неверс в Стэнфордском университете был капитаном футбольной и баскетбольной команд, играл питчером и правым филдером за бейсбольную команду, ну а в свободное время метал диск за университетскую легкоатлетическую сборную.
Однако хотя список его подвигов достаточно обширен, этому феномену иногда с трудом удавалось совместить все свои обязанности. Рассказывают, что однажды апрельским днем Неверс играл питчером за «Стэнфордских Кардиналов» точно в то же самое время, когда его легкоатлетическая команда проводила свой матч. Неверс выпутался из ситуации самым простым способом: оказавшись вне игры во время первой подачи, он во всех бейсбольных регалиях бросился бегом на легкоатлетический стадион, чтобы принять участие в метании диска. Он появился как раз тогда, когда судья выкрикнул его фамилию, приглашая к снаряду, и, запыхавшись, без разминки, при форме и щитках, взял в руки металлический диск, закрутился на месте и швырнул его в воздух. После, не ожидая окончания полета, он помчался назад и успел как раз к своей очереди подавать.
Его тренер по бейсболу немедленно предъявил атлету ультиматум: «Бейсбол или легкая атлетика, только не все сразу!» Неверс выбрал бейсбол, немало разочаровав этим своего тренера по легкой атлетике, который провел весь остаток встречи в поисках своей находящейся в самоволке звезды, единственным броском добившейся третьего места. Бейсбольный тренер Гарри Уолтер, набивший шишки и синяки в матчах Главной лиги, разглядел в парне бейсболиста.
На баскетбольной площадке Неверс соединял силу, гибкость, рефлексы с кое-каким нововведением, внесенным им в игру: броском крюком из-за головы, что сделало его в глазах многих людей одним из лучших баскетболистов в истории Стэнфорда. (Вторым был Хэнк Луизетти, владелец прав на бросок одной рукой с опоры.)
Однако все это служило для Неверса лишь приправой к его любимому занятию – футболу. Ибо Эрни Неверс был пронзающим раннером, соединявшим силу и скорость с тем, что его тренер, «папаша» Уорнер, назвал «рефлексами, каких он не встречал ни у одного человека». В общем, его можно считать первой и более ранней версией Джима Брауна.
В 1926 году Неверс перешел из команды Стэнфорда в профессионалы, подписав контракты с «Сент-Луис Браунз» из Американской бейсбольной лиги, «Дулут Эскимос» из Национальной футбольной лиги, причем владельцем и тренером последней команды был не кто иной, как легендарный Джордж Хейлс.
Хотя Неверс добился наград в бейсболе и баскетболе, наивысшие отличия он все же заслужил в футболе. Выступая за команду Дулута, немедленно перекрещенную в «Эскимосов» Неверса, наш герой в первый год своего выступления провел на поле все возможное время, поставив рекорды по забеганиям, пасам и ударам, а также отдав в одной игре последовательно семнадцать пасов и забив пять полевых голов.
В течение двух лет Неверс побеждал всех и вся, прорываясь, просачиваясь сквозь защитников или разбрасывая их.
Он пропустил сезон 1928 года в связи с повреждением шеи, однако вернулся в 1929 году в качестве играющего тренера «Чикаго Кардиналс», последнего играющего тренера в истории НФЛ, набрав все 40 очков в игре с «Чикагскими Медведями», что до сих пор является рекордом лиги. Видевший эту игру Кнут Рокни мог лишь сказать своим игрокам: «Вот так и надо играть в футбол».
В 1931 году Неверс сделался профессиональным футболистом. В одной из игр удар соперников лишил его сознания на две минуты, и, когда окончился вызванный травмой перерыв, придя в сознание, он пронес мяч последовательно шестнадцать раз и в последний из них совершил занос.
Незачем удивляться тому, что его тренер, «папаша» Уорнер, который, кстати, тренировал Джима Торпа в Карлайле, сказал о Неверсе: «Он мог сделать все, что умел Джим Торп, и всегда вкладывал в игру больше старания, чем Торп».
МАЙКЛ ДЖОРДАН (родился в 1963 г.)
Многие пытались объяснить мастерство Джордана, но никому не удалось сделать это правдоподобно, поскольку в нем нет никакого правдоподобия. Это попытался облечь в слова Джим Мюррей, поэт, лауреат среди современных спортивных журналистов, который написал: «Майкл Джордан, "Воздушный Майк" для своих соотечественников, играл, порхая в десяти футах над землей. Его способна остановить лишь авиация. На землю он опускался лишь для того, чтобы заправиться, а потом снова взмывал вверх».
По правде говоря, никто, даже Мюррей, не способен дать исчерпывающее определение Майкла Джордана. Несомненно одно: он был наиболее впечатляющим баскетболистом среди всех, кто выходил на площадку.
Джордан начал свою карьеру в Университете Северной Каролины. Новичок играл с трезвой сдержанностью, приличествующей игроку значительно более старшему и опытному. С ним «Смоляные Пятки» победили в чемпионате НКАА, а прямой, как стрела, бросок Джордана, сделанный с пяти метров, принес Северной Каролине победу над Университетом Джорджтауна со счетом 63:62 в финальной игре. Два года спустя он добавил к перечню своих достижений победу в составе Олимпийской сборной США на Играх 1984 года и был провозглашен игроком года среди студентов.
Тем не менее, невзирая на потенциал, невероятные способности Джордана к добыванию очков весьма надежным образом укрывались под системой дисциплинированного баскетбола. Добавим к этому отчет НБА, охарактеризовавший Джордана как «находящегося все время в движении, уклоняющегося лишь вправо, одномерного игрока», и вы получите причины, заставившие его оказаться лишь на третьем месте в драфте НБА 1984. Не существует других причин, объясняющих, почему он был выбран после двух центровых, семифутового Акиима Оладжувона и более чем семифутового Сэма Боуи – если только вопреки общепринятому мнению иголку лучше прятать не в стогу сена, а среди других иголок – к тому же более длинных.
Это была не просто ошибка, это было истинное преступление. И Джордан доказал это, разобравшись со всеми командами-соперницами. Попадая в игольное ушко своими меткими бросками, он набрал 37 очков уже в своей третьей игре в составе «Чикаго Буллз», 45 – в восьмой и 25 и более – в десяти из своих первых пятнадцати игр, забрасывая в среднем 28 очков за игру, что принесло ему звание новичка года.
Тем не менее легенда о Джордане началась не с его подвигов на баскетбольной площадке, а с события, происшедшего вне ее, в первый год его работы в профессиональном спорте. Дело в том, что весной 1985-го телевизионная аудитория увидела на своих экранах стройную фигуру, застывшую на баскетбольной городской площадке с мячом в руках и в туфлях фирмы «Техниколор» на ногах. Под усиливающийся рев авиационных двигателей где-то неподалеку игрок зашагал по асфальту, перешел на бег. Двигатели завизжали словно при взлете, и игрок, словно покоряясь некоей силе, взмыл над землей словно на ковре-самолете. Потом секунд этак десять он поднимался к самой высокой точке своего полета, расставив ноги и протянув вперед невесомый мяч. «Воздушный Джордан» парил, не зная географических границ и ограничений.
Однако хитрости современных продавцов эликсира, называющихся рекламодателями, достигли своих целей. Внезапно один рекламный ролик превратил обладание парой кедов «Найк Эврикид» в религию и наваждение. А заодно сделал Майкла Джордана «Воздушным Джорданом», Идолом для нового поколения, так как он вдохнул толику реальности в мечты молодежи – и каплю мечты в ее реальность.
Став теперь ценным товаром, стоящим денег, Джордан возвратился к баскетбольным войнам своего второго сезона как наиболее известный игрок НБА – благодаря любезности фирмы «Найк». Однако его остановило то, что и могло остановить – травма ноги, сократившая его второй сезон до восемнадцати игр. Однако это всего лишь доказало, что и он уязвим.
Тем не менее обнаружив почти сверхчеловеческие возможности для восстановления, он досрочно возвратился в строй «Быков», чтобы вывести Чикаго в плей-офф, где во встречах с «Бостон Селтикс», бессменными чемпионами того времени, он превратился в воздушного акробата, кружившего, вращавшегося и выписывавшего пируэты, словно стрелка взбесившегося компаса, останавливающаяся всего на одно мгновение, чтобы прицелиться для броска. В трех играх с «Кельтами» Джордан набирал в среднем по 43,7 очка, набрав невероятные 63 очка в одной из них, поставив рекорд для игр плей-офф.
К третьему году болельщики, следившие за игрой поверхностно, открыли для себя «Воздушного Джордана». И принялись качать головами, не веря собственным глазам, узрев перед собой Джордана, игравшего с самозабвением младенца на детской площадке.
Словно повинуясь каким-то внеземным силам, он выписывал немыслимые траектории с поворотом на самом немыслимом их участке, или выделывал пассы карточного шулера, извлекая новую карту из рукава своей не имеющей рукавов майки, или же неустанно переминался на месте, словно опасаясь, что под ногами его может вырасти трава, а на самом деле добиваясь микроскопического позиционного преимущества, а добившись его, и безошибочно бросал мяч в кольцо.
Опекать эту человеческую машину по забиванию мячей – напрасный труд: Джордан забрасывал свои мячи удивительно разнообразными способами, но с потрясающей регулярностью. И к тому же почти с любого места на площадке. Пытавшиеся уследить за ним статистики неизменно оказывались в луже. Набрав за третий год своего пребывания в лиге восемь раз по 50 и более очков, он возглавил список бомбардиров с 3041 очками, которые сделали его наряду с Уилтом Чемберленом единственным игроком, набиравшим более 3000 очков за сезон. Он имел на своем счету 430 подборов, 236 перехватов и 125 блокированных бросков.
В сезоне 1987/88 года Джордан вновь возглавил список лучших снайперов лиги, находясь на самом верху и по всем прочим показателям, став не только лучшим по результативности игроком, но и самым ценным, а уж заодно и лучшим защитником года. Пользуясь высказыванием великого Боба Коуси, повторим: «Он, в буквальном смысле, Мона Лиза баскетбола. У него не было слабых мест».
И Джордан продолжил свою гонку, переписывая книги рекордов, семь сезонов подряд становясь лучшим снайпером НБА и сделав «Быков» чемпионами этой лиги в последние три из них.
Всякий, кто действительно разбирался в баскетболе, в те годы знал, что в НБА не 324 игрока, а только один. Им был Майкл Джордан, не только самый заметный и волнующий игрок лиги, но и самый лучший.
И в таковом качестве он наслаждался всеми атрибутами славы: духовыми оркестрами, светом прожекторов и знаменами. Однако в жизни знаменитости есть собственные препоны, так сказать плата за известность, диссонанс в пении труб. Теперь пресса следила за каждым его движением на площадке и вне ее, каждое его слово и жест описывали тысячи перьев. Наконец, Джордан объявил, что ему теперь «нечего больше доказывать», упаковал свои чемоданы и перебрался с вещичками из спорта, который помогал делать спортом номер один, в игру совершенно другую, в бейсбол, объявившись в нем в качестве аутфилдера команды класса АА «Бирмингемских Баронов».
Проведя один год в бейсболе, Джордан, словно бы притянутый назад резиновым жгутом, возвратился в баскетбол, игру, которую он сделал такой фантастичной, чтобы вновь зажигать толпу и менять показатели на табло. А еще чтобы совершать новые полеты тела и духа, которые заставили Элджина Бейлора сказать о нем: «Если по прошествии двадцати лет баскетбол еще будет существовать, люди будут по-прежнему говорить о Майкле Джордане».
КАРЛ ЛЬЮИС (родился в 1962 г.)
Карл Льюис никогда не считал, что не сумеет чего-либо сделать, ни одну гору он не находил слишком высокой для себя.
Родившийся в семье двух тренеров-бегунов, Фредерик Карлтон Льюис, подобно большинству таких сыновей, унаследовал «семейный бизнес». В возрасте десяти лет семейство Льюисов уже выпускало своего юного сына на детские легкоатлетические соревнования в краях, недалеких от места своего жительства в Виллингборо, Нью-Джерси. В одном из таких соревнований, матче, состоявшемся в Филадельфии, – просто камень запустить и мост переехать от дома, юный Карл победил в прыжке в длину, в своей «первой любви». По воле случая и судьбы медали в тот день вручал Джесси Оуэнс, ставший победителем в прыжках в длину на Берлинской Олимпиаде почти тридцать шесть лет назад. «Ты талантливый парень, – сказал легендарный чемпион мальчишке. – Ты невысок ростом, но победишь всех длинных ребят». А потом Оуэнс передал молодому человеку, который в свое время сделается столь же легендарным спортсменом, как и он сам, некогда полученный совет: «Преданность делу приносит свою награду».
Молодой Карл был наделен «преданностью делу», но роста ему все же не хватало, и он оставался «малышом» до пятнадцати лет. А потом начал расти, да так быстро, что ему пришлось один месяц даже ходить с костылями, чтобы организм сумел приноровиться к столь внушительной прибавке в росте. Когда его организм достиг «взрослого» роста, мастерство его выросло не пропорционально, а по экспоненте, и скоро он начал регулярно побеждать «рослых ребят», причем результат его в прыжке в длину к моменту окончания школы составил 26 футов 8 дюймов (8,12 м).
Имея такие внушительные таланты, молодой человек перекочевал в Хьюстонский университет, где дарования его подверглись шлифовке у тренера Тома Теллеца. Тот охарактеризовал способности своего ученика как «феноменальные», и в порядке доказательства Льюис, еще находившийся совсем в юных годах, восемнадцатилетним попал в олимпийскую команду, готовившуюся к Играм 1980 года сразу по двум дисциплинам: прыжкам в длину и эстафете 4x100 метров. Однако Московская Олимпиада для Америки не состоялась по политическим мотивам, США бойкотировали московские Олимпийские игры из-за вторжения советских войск в Афганистан.
Обнаружив, что интернациональная арена закрыта, Льюис обратился к национальной. К 1981-му он сделался первым номером в беге на 100 метров и прыжках в длину. В 1983 году на чемпионате США он победил на дистанциях 100 и 200 метров и в прыжках в длину, причем тройной победы в этих видах не одерживал никто с 1886-го. А два месяца спустя он завоевал три золотые медали на состоявшемся в Хельсинки чемпионате мира. Но эти результаты были только прелюдией к Олимпийским играм 1984 года. Также искалеченные отсутствием атлетов из СССР и восточноевропейских стран Игры в Лос-Анджелесе сделались праздником американского патриотизма, и весь блеск и помпа должны были продемонстрировать миру Америку во всей ее патриотической красе. Внешняя показуха, демонстрация прелестей американизма затмили спортивное значение соревнований. Но и Карл Льюис был захвачен общим порывом.
Имея возможность посягнуть на четыре золотые медали, как и Джесси Оуэнс на Берлинской Олимпиаде 1936 года, Льюис начал свой золотой штурм с дистанции 100 метров. Отстав поначалу в финале от Сэма Крэдди и Бена Джонсона, Льюис ускорился и к отметке 80 метров опередил обоих соперников так, как если бы они стояли на месте, скорость его на линии финиша составила 45 км/час, а соперников он опередил на целых восемь футов, чего еще не бывало в олимпийской истории.
Следующим видом стали прыжки в длину, где он имел подавляющее преимущество. Став точно в 168 футах от толчковой планки, Льюис застыл ненадолго, а потом опустил голову и бросился бежать по дорожке, энергично толкаясь ногами, напрягая руки и разрубая перпендикулярно поставленным телом воздух. Накатив на доску со скоростью 37 км/час, он оторвался под прямым углом и, подобно некоему бескрылому Икару, полетел, два раза передернув в полете ногами. Удовлетворенный своей второй попыткой (854 см) с попутным ветром, Льюис опустился на траву, чтобы обдумать, каким образом лучше использовать предстоявшие ему пять забегов и оставшиеся четыре прыжковые попытки.
Однако пресыщенная толпа не поняла принятое Льюисом решение сэкономить силы для двух последующих состязаний. Им было ясно: он не хочет бороться, что столь же непристойно на поле, как и громкая отрыжка в церкви. Недолго поелозив на своих местах и обнаружив, что сказка не хочет завершаться так, как принято в Голливуде, они разразились свистом в адрес спортсмена.
Откровенно говоря, на свете существует очень немного людей, понимающих по собственному опыту, насколько сложно участвовать в соревнованиях мирового класса сразу в беге и прыжках в длину. Льюис же превосходно умел жонглировать своими приоритетами, не сталкивая их. Но хотя он и оказался прав, что подтвердили и его победа в прыжках в длину с преимуществом почти в фут, и третья и четвертая золотые медали, выигранные после отдыха в прыжках, Эй-Би-Си даже не потрудилось показать в прямой трансляции его четвертую олимпийскую победу.
Победив в 1983-м на двухсотметровке, Льюис, которого никогда нельзя было обвинить в излишней скромности, назвал свою победу «глазурью на пироге». Когда он начал ликовать на дистанции еще до финиша в соревнованиях на первенство США, его стали укорять за желание «покрасоваться перед партнерами». Даже Эдвин Мозес, патриарх спорта, сказал: «По-моему, Карл слишком выпячивается. Немного скромности не повредит». Слышались и другие голоса: он позер и тщеславный кривляка. Он пижон. Он побеждает слишком легко, без напряжения, даже деланой скромности. Другие указывали на прочие его недостатки, намекая, что Карл, дескать, наркоман или того хуже.
Но даже эти критики вынуждены были признать: он был не таким, как все. На него со всех сторон обрушивались мнения, причем разные, о его разминочном в обтяжку костюме и так далее до его причесок. Он постоянно искушал наполеонов легкоатлетического мира в еще неведомой им прежде манере, требуя деньги за выступление прежде, чем такая идея могла даже забрезжить в головах организаторов соревнований. Кроме того, полагая, что «успех всегда дается ему слишком легко», он обращался к самым различным областям человеческой деятельности, например дизайну и пению, и даже подумывал о том, чтобы играть в футбол. Не стоит ошибаться: Карл Льюис, безусловно, отличался от остальных людей и поступал так, как ему заблагорассудится. Однако Льюису можно простить его слабости, ведь он был всего лишь человеком. Правда, самым быстрым бегуном среди всех людей.
При подготовке к летним Олимпийским играм 1988 года в Сеуле Льюис решил снова доказать, что является самым быстрым человеком в мире, так же как и самым сильным прыгуном в длину, поставив перед собой беспрецедентную цель: повторить победу во всех четырех видах, и подвиг этот делало невозможным уже то, что никому до сих пор не удавалось добиться повторной победы ни в спринте, ни в прыжках.
Первая золотая медаль упала в его руки нежданно-негаданно, после того как Бен Джонсон, пробежавший в финале 100 метров с мировым рекордом за немыслимые 9,79 секунды, был дисквалифицирован за применение анаболических стероидов. Льюис стал обладателем нового американского рекорда – 9,92 секунды и обладателем своего пятого золота. Затем состоялись прыжки в длину, в которых Льюис доминировал пять лет, выиграв последовательно пятьдесят пять соревнований. Льюису пришлось прыгать всего лишь через час после окончания второго из двух предварительных забегов. И хотя после трех прыжков он был впереди, на сей раз Льюис решил прыгнуть в четвертый раз, вместо того чтобы приберечь силы для финала на двухсотметровке, как он это сделал в Лос-Анджелесе. Результат его в этой попытке оказался феноменальным – 28 футов 7 1 /4 дюйма (872 см) – и принес атлету вторую золотую медаль игр и шестую в сумме олимпийскую награду.
На этом золотые достижения Льюиса завершились, поскольку протеже и партнер его по тренировкам Джо Делоуч сумел обойти Карла за два ярда до финиша, опередив Льюиса на 0,04 секунды в финале бега на 200 метров, а команда, участвовавшая в эстафете 4x100 метров, была дисквалифицирована за неправильную передачу эстафетной палочки.
К этому времени Льюис находился на вершине международного спринта почти десятилетие, что в два раза превышает обычный срок. Однако в возрасте тридцати лет на мировом первенстве по легкой атлетике, состоявшемся в 1991 году в Токио, Льюис доказал, что он пока еще не самый слабый.
После победы в четвертьфиналах и полуфиналах тренер Льюиса Том Теллец отвел своего подопечного в сторону и с раздражением сказал ему: «В Риме на первенстве мира ты показал свой лучший результат в полуфинале. Лучшим твоим забегом в олимпийском Сеуле был полуфинал. И я не потерплю, чтобы твоим лучшим достижением здесь стал этот проклятый полуфинал».
После подобного упрека Льюис бежал так, словно боялся не оказаться лучшим; после 60 метров он был третьим, после 80 – перешел на второе место, высоко вздымая колени и рубя ладонями воздух, он мчался с пылом атлета куда более младшего возраста. Двигаясь с несокрушимостью поезда, Льюис на отметке 95 метров обошел лидера Лероя Баррелла – «так, как если бы мы стояли на месте», как сказал сам Баррелл – и, накатив на финиш, в восторге вскинул руки к небу, так как оказалось, что результат его превзошел мировой рекорд – 9,86. Всего в том забеге шесть спринтеров вышли из 10 секунд, что в два раза больше, чем в каком-либо другом забеге.
«Но подождите, – как вопит нам с телеэкрана продавец ножей фирмы «Гинцу», – это еще не все». Хотя на первенстве США 1992 года, отборочном перед Олимпийскими играми в Барселоне, карьера Карла Льюиса казалась уже законченной, так как он не попал в команду на обеих спринтерских дистанциях 100 и 200 метров, а был взят в сборную лишь как прыгун в длину и запасной эстафетной сборной, впечатление это было обманчивым. Прежний Льюис, сын ветра, el hijo del viento, как прозвали его испанцы, вернулся, чтобы победить Майка Пауэлла, человека, перебившего знаменитый рекорд Боба Бимона в прыжках в длину, и принять участие в победном, с мировым рекордом, забеге эстафетной команды.
Вундер-хрыч снова победил. Прибегнув к известной лишь ему форме регенерации, он добавил два золота Барселоны к своим прежним наградам, в итоге имея шесть личных побед на Олимпиадах и две коллективные – в эстафете, отставая теперь лишь на одну золотую медаль от Пааво Нурми по общему числу олимпийских побед, хотя и сравнявшись с ним по количеству индивидуальных наград.
Может быть – просто может быть, что человек, которого Майк Пауэлл называет лучшим легкоатлетом всех времен, никогда не возвращался на беговую дорожку – он просто никогда не уходил с нее.
БОББИ ОРР (родился в 1948 г.)
Орру было всего одиннадцать лет, когда «Бостон Брюинз» впервые заметили его. Но уже тогда они поняли, что судьба избрала этого молодого человека, что он является будущим команды, что из этого ребенка способен вырасти мужчина, который выведет ее из хоккейной глуши, где она теперь прозябала, что он сможет вновь вознести ее к славе прежних, еще не забытых лет – вспомним хотя бы Кубок Стенли и знаменитую «немецкую тройку»: Бауэра, Шидта и Думарта. Используя все хитрости, имеющиеся в его распоряжении, руководство «Брюинз» всеми правдами и неправдами добилось у Национальной хоккейной лиги права на приобретение этого вундеркинда.
В возрасте четырнадцати лет Орр был отправлен «Брюинз» в команду «Ошава Дженералз», принадлежавшую к хоккейной ассоциации Онтарио, и этот розовощекий юнец всем своим видом показывал, что, подобно какому-нибудь виртуозу из ковбоев, научившемуся ездить в седле раньше, чем ходить, знает, как надо играть в хоккей.
18-летний талант подписал с «Брюинз» самый выгодный из всех контрактов, заключавшихся с новичками. И с той минуты, когда коньки его соприкоснулись со льдом, Орр начал приносить доход. Один из новых товарищей по команде, поглядев, как новичок обращается с шайбой, подъехал к Орру и сказал: «Я не знаю, сколько тебе платят, но, судя по всему, это все равно слишком мало».
Устроив новичку «крещение» на льду, то есть знакомство с ударами клюшек таких хоккеистов, как Горди Хоу, и после зубодробительных столкновений с защитниками вроде Джона Фергюсона поняв, что Орра не запугать и не стоит напрасно тратить время, коллеги начали смотреть на него с завистью и восхищением. «Он был звездой, – сказал тренер Гарри Синден, – с того самого времени, как на первой игре его первого сезона исполнили национальный гимн».
Орр порхал по льду лишь потому, что у него не было крыльев, чтобы летать, оставляя своих оппонентов пыхтящими и ничего не понимающими. Один из игроков, попытавшись объяснить феномен Орра, сказал: «У него 18 скоростей». Однако главное было не в скорости, а в содержании игры, так как Орр, действуя в качестве четвертого защитника, опроверг утверждение, что защитник не может играть в нападении.
В конце своего первого сезона этот молодой человек был удостоен НХЛ звания «Новичок года». После второго его наградили призом «Норриса», провозгласив его лучшим защитником лиги. Ну а в третий сезон, кампания 1969—1970 годов, наступил полный расцвет достигшего зрелости игрока. Ибо в тот год Орр, оставаясь защитником, стал первым в истории игроком обороны, который сделался лучшим снайпером. Довершая свой «хет-трик», он также добился награды как самый полезный игрок лиги, вновь был награжден призом «Норриса» как выдающийся защитник, а также призом «Конна Смита», присуждаемым самому ценному игроку плей-офф, результатом которого стала первая победа команды Орра в розыгрыше Кубка Стенли после 1941 года.
Скотти Боумен, на глазах которого его собственная команда «Сент-Луис Блюз» уступила финал Кубка во встрече с «Брюинз» (победный гол в овертайме забил Орр), только качал головой и приговаривал: «Говорят, что «Брюинз» начали свое возрождение в том году, когда Орр заключил с клубом контракт. Не верю. По-моему, свое возрождение они начали в 1948 году, когда родился Бобби Орр».
Однако в сезоне 1969—1970 годов Орр только входил во вкус. Следующие шесть лет он непрерывно пил из чаши успеха, набирая каждый раз более 100 очков за сезон; он завоевал еще два приза как самый полезный игрок в команде (при этом стал первым игроком в истории НХЛ, который выиграл этот приз три года подряд); получал приз «Норриса» как самый лучший защитник лиги следующие шесть сезонов. Орр целых восемь лет бегал, а точнее, раскатывал на коньках в качестве почти постоянного владельца этого приза, и вновь привел «Брюинз» к обладанию Кубком Стенли в 1972 году (отнюдь не случайно Орр был назван при этом самым полезным игроком плей-офф, так как опять забил победный гол).
К этому году он уже был назван величайшим игроком обороны в истории хоккея. И более того, Милт Шмидт, генеральный менеджер Бостона, назвал Орра «величайшим игроком из всех существовавших и нынешних». А Кен Драйден, вратарь «Монреаль Канадиенс», добавил: «Орр лучший в хоккее. Я не знаю игрока, который столь очевидным образом доминировал бы в командном виде».
Прежде чем Бобби Орр наконец покорился боли, прежде чем его подвели колени, пострадавшие во многих сокрушительных столкновениях, ему довелось оставить собственную марку – знак наиболее совершенного игрока в истории хоккея. И навсегда доказать, что защитник вправе играть в нападении. Орр умел это делать и преобразил свою любимую игру.
ПААВО НУРМИ (1897—1973)
Нурми впервые появился на спортивной арене в 1920 году на летних Олимпийских играх в Антверпене: двадцатитрехлетний стайер, грудь колесом, нелюбопытные глаза, заостренные, словно у эльфа, уши и бесстрастное лицо, обладателя которого явно невозможно чем-либо удивить. Однако не облик его, а манера соревноваться привлекли внимание международной спортивной общественности, его целеустремленный бег, прямая спина и шея, размеренный шаг – до последнего мгновения перед финишем, когда он срывался в финальный спурт, словно гончая, наконец увидевшая кролика.
Нурми проиграл первый вид своей олимпийской программы, забег на 5000 метров, по неопытности позволив французу Жозефу Гийемо диктовать темп и обойти себя на финишной прямой. Через три дня Нурми получил возможность возместить потерянное на дистанции 10000 метров. Стоявший в высоком старте возле Гийемо Нурми проворонил старт, с которого первым ушел шотландец Джеймс Уилсон, смотревший вперед с видом человека, не желавшего, чтобы его отвлекали. Однако за два круга до финиша Нурми наконец вышел вперед, и, хотя Гийемо ненадолго обогнал его на последнем круге, финн предпринял новое усилие и опередил его на финише. За этим на играх 1920 года последовали еще два золота – в личном и командном кроссе на 10000 метров.
Тем не менее Нурми, как любитель совершенства, остался неудовлетворенным. Его постоянно мучили воспоминания о выступлении на играх 1920 года, и особенно о поражении в беге на 5000 метров. Вернувшись в свой родной Турку, Нурми разработал жесткую схему тренировок, рассчитанную на научное покорение дистанций. И секундомер сделался обычным его спутником, ибо этот человек намеревался одолеть не противника в беге, а время.
Скоро фигура Нурми с секундомером в руке сделалась знакомой всей Европе. Этот финн, прозванный «Летающим финном», на бегу время от времени поглядывал на циферблат, а на последнем круге, отбросив приборчик на поле, припускал вперед в последнем броске, ставя рекорд за рекордом. Бежавший с точностью часов, Нурми побеждал с мировыми рекордами в шестнадцати соревнованиях и превышал в забеге мировой рекорд не менее двадцати трех раз.
Когда начался стартовый отсчет перед играми 1924 года, Нурми перешел к более интенсивным тренировкам, начал с длинной прогулки и утренних упражнений. Кроме того, по утрам он несколько раз пробегал от 80 до 400 метров, всегда на полной скорости. Потом он преодолевал милю, всегда выходя из пяти минут. И только затем Нурми завтракал. О его тренировках начали ходить слухи, поговаривали, что он ест только черный хлеб и рыбу, хотя впоследствии он спросил у одного журналиста: «А зачем, собственно, нужно ограничиваться этими продуктами?» Оставшуюся часть утра он посвящал бегу на дистанции от 400 до 500 метров. После полудня он приступал к бегу по пересеченной местности, посвящая кроссу 10–25 минут, после чего следовало несколько кругов по 400 метров при примерно 60 секундах на круг. После вечерней трапезы Нурми ходил час или два, покрывая милю примерно за пятнадцать минут. Он поклялся перед собой: никогда более не полагаться на догадки. Отныне судьба его находилась в его же собственных руках – точнее в руке, в облике секундомера.
Столь всепоглощающая преданность долгу – и времени – позволила Нурми совершить задуманное утром 10 июля 1924 года. Когда учредители Олимпийских игр в Париже объявили программу легкоатлетических соревнований, оказалось, что финальные забеги на 1500 и 5000 метров будут разделены половиной часа. Представители олимпийского комитета Финляндии протестовали, полагая, что Нурми едва ли хватит получаса, чтобы восстановиться после бега на 1500 метров. Без особой охоты французские чиновники увеличили интервал до пятидесяти пяти минут, казалось бы, оставляя повторный успех недостижимым даже для Пааво Нурми.
Но Нурми увидел в происходящем лишь еще один брошенный ему вызов. Точно так же воспринял он падение на заледенелой дороге, повлекшее за собой травму обеих ног на Пасху того же года. 19 июня, за три недели до обоих олимпийских финалов, Нурми пробежал обе дистанции по предложенной ему схеме, сперва преодолев 1500 метров с мировым рекордом за 3:52,6, а потом, после часового отдыха, и 5000 метров еще с одним мировым рекордом, за 14:28,2.
В первом из двух забегов, на дистанции 1500 метров, Нурми пробежал начальные 500 метров с головокружительной скоростью, быстрее, чем пробежит их Джим Райен в 1967-м при установлении нового мирового рекорда. Затем, в последний раз проконсультировавшись со своим секундомером, прежде чем бросить его на траву, Нурми в спринтовом темпе обеспечил себе отрыв в сорок метров, а после сохранил его, сберегая силы для предстоящего бега на 5000 метров, и финишировал на полуторакилометровке с олимпийским рекордом 3:53,6. И сразу же, избегая всяких проявлений победного ликования, он подобрал свой свитер и отправился в раздевалку, чтобы передохнуть перед следующим испытанием – дистанцией 5000 метров.
Через считанные минуты Нурми занял свое место на старте забега на 5000 метров, расположившись возле своего соотечественника Вилле Ритолы, который одержал победу в беге на 10000 метров четырьмя днями раньше. Нурми, расстроенный тем, что тогдашние финские спортивные руководители поставили Ритолу вместо него в беге на 10000 метров, не позволив защитить титул олимпийского чемпиона, решил «бежать за себя, а не за Финляндию» и доказать всему миру, что является лучшим стайером не только Финляндии, но и Олимпиады. Однако соперники, пытавшиеся воспользоваться предполагаемой усталостью Нурми, с самого старта задали жуткую скорость, пробежав первую тысячу метров с той же скоростью, с какой это будет сделано сорок восемь лет спустя, в олимпийском финале 1972 года. Бежавший ровным и механическим шагом, хладнокровно вымеряя шаги, Нурми выдержал темп, и с половины дистанции возглавил забег. Потом, на последних восьми кругах, Нурми, как всегда не оглядывавшийся, держался в нескольких ярдах впереди преследователей. Наконец, следуя своему обычаю, Нурми в последний раз сверился с секундомером, бросил его на траву внутрь поля и, предоставив всем остальным участникам забега право с унынием лицезреть свои пятки, помчался к финишной ленточке, на которую накатил с олимпийским рекордом 14:31,2.
Нурми еще продолжит свою карьеру, он выиграет еще три золотые медали на Играх 1924 года – личный и командный кросс и командный бег на 3000 метров, он завоюет еще две серебряные медали и одну золотую на Олимпиаде 1928 года, победив на дистанции 10000 метров. Но двумя вершинами, с которых он будет вечно взирать на весь олимпийский мир, останутся два этих забега, два олимпийских рекорда, поставленных в тот день 1924 года.
Нурми еще раз услышал приветствия в свой адрес на состоявшихся в Хельсинки Олимпийских играх 1952 года, когда этот пятидесятипятилетний герой своей страны был удостоен чести пронести олимпийский факел вокруг Олимпийского стадиона. Когда семьдесят три тысячи наэлектризованных и взволнованных болельщиков увидели на дорожке знакомую летящую фигуру, стадион взорвался едва ли не подземным грохотом, мгновенно превратившимся во всеобщий рев. А потом на электрическом табло над стадионом загорелись гигантские буквы – НУРМИ – и трибуны охватило патриотическое воодушевление.
Такое приветствие вполне подобало человеку, о котором писатель Корднер Нельсон некогда написал: «След, оставленный Нурми на беговой дорожке, оказался глубже следов прочих бегунов, выступавших до и после него. Он более прочих вознес славу бегу – как основному виду спорта».
ВИЛЛИ МЕЙЗ (родился в 1931 г.)
Молодой Мейз, когда ему стукнуло двадцать лет и две недели, был принят в команду «Нью-Йорк Джайентс» («Гиганты») 25 мая 1951 года, прихватив с собой из Миннеаполиса в среднем 0,477 на бите плюс надежду на то, что он каким-нибудь образом сумеет снова поднять эту команду к высотам. Дело в том, что «Джайентс» были в ту пору гигантами лишь по названию.
Если послушать разглагольствования менеджера Лео Дюрочера, повествующего о явлении Мейза, можно подумать, что Мейзу был гарантирован прямой – без единой игры – проезд до Куперстауна[18]. Однако в трех своих первых играх будущий герой «Джайентс» не взял ни единого очка. Потом, в своей четвертой игре на тринадцатой подаче, Мейз, стоя перед будущим персонажем Зала славы Уоррена Спана, отправил мяч вверх по восходящей дуге над крышей стадиона «Поло Граундс», а диктор Расс Ходжес проводил его следующими словами: «Ну пока, бэби».
Медленно, но верно Мейз стал набивать своей битой целую кучу очков. И «Джайентс» начали гонку за лидером.
12 августа 1951 года «Джайентс» разворошили уже гаснувшие угольки надежды, начав свою состоявшую из шестнадцати матчей победную серию, которой, по словам журналиста Реда Смита, «не было равных». Серединой этой полосы стали три матча «Доджерс» и «Джайентс», причем Мейз теперь занимал центральное положение в качестве полевого игрока. В средней из этих трех игр новобранец исполнил то, что журнал «Тайм» назвал «броском с большой буквы». При ничьей 1:1 Мейз, направившись против течения и следуя безошибочному инстинкту, поймал посланный Карлом Фурилло и пролетавший слева от него мяч и, вместо того чтобы остановиться и бросить, повернулся на месте, совершив балетный пируэт и «бросил мяч как по ниточке» кетчеру Весу Веструму, получив достаточно времени, чтобы обежать быстрого и лишившегося дара речи Кокса. Бросок Мейза лишил дара речи и менеджера Бруклина Чака Дрессена, не поверившего собственным глазам и воскликнувшего: «Ему придется проделать этот фокус еще раз, чтобы я мог поверить!»
И начиная с этого волшебного мгновения, Мейз сделался любимцем понимающих любителей.
К концу сезона, как скажет вам любой разбирающийся в статистике школьник, «Джайентс» совершили немыслимое, достали «Доджерс» у самой финишной черты, а потом переиграли их в последней встрече. Но как сказал сам Дюрочер: «Искрой был Мейз». И об этом знали все.
Погостив два года в армии США, Мейз вернулся в 1954-м, чтобы начать там, где кончил, возглавив список лучших на бите при 0,345 в среднем и вновь приведя «Джайентс» к чемпионскому титулу.
Однако своей вечной славой Мейз обязан одному великолепному моменту, который навсегда останется засушенным между страницами времени. Это произошло в мировой серии 1954 года, соперниками «Джайентс» были «Кливлендские Индейцы», победившие в рекордном количестве игр (111) и в качестве явного фаворита готовые добавить «Джайентс» к списку своих жертв. «Индейцы» числили в своих рядах таких людей, как Эрли Винн, Боб Лемон, Эл Розен и Бобби Авила, а также одну из самых широких спин в атаке, принадлежавшую Ваю Вертцу. Итак, Вертц, гордый обладатель трех удачных подач из трех в первой игре серии, вышел на пластину в восьмой подаче при счете 2:2 при двоих на поле. Дюрочер заменил стартового питчера Сэла Магли на своего леворукого реливера Дона Лиддла, что, по мнению Дюрочера, должно было угомонить Вертца. Лиддлу предстояло играть только одну подачу, как раз в рулевую рубку Вертца. Но то, что произошло потом, вошло в историю бейсбола.
Вертц перехватил мяч широкой частью своей биты и, вложив в бросок весь свой вес, послал снаряд на самые дальние просторы центрального поля. Большинство аутфилдеров не сумеют нанести удар по такому мячу. Большинство, но только не Вилли Мейз, который без труда покрывал расстояние, достаточное для того, чтобы на нем паслось стадо овец. И Мейз взял с места спиной к базе и щелкнул битой. Мяч не поплыл по параболе, медленно раскачиваясь на ветру – особенно потому, что день был безветренный, а прорезал воздух как дорогую намазку, продолжая свой беспрепятственный полет.
Контролируя свой бег и направляясь в точности известную ему точку, Мейз несся на фарлонг, опережая мяч, передвигаясь с решительностью и всей возможной скоростью. На середине шага он оглянулся – коротко, на наносекунду – а затем вновь отдался своему головокружительному спринту. Мяч уже начинал свой полет к земле, направляясь на зеленое поле возле дорожки, справа от ее середины, в 480 футах от исходной точки. И тут под ним возник Мейз, мчавшийся так, как если бы он, и только он один знал, где именно снаряд упадет на землю. Непередаваемой красоты движением протянув вперед сложенные ладони, Мейз поймал ставший невесомым и повисший над его плечом мяч в нескольких футах от поля.
Болельщики, сперва онемевшие, разразились восторженными воплями, превратив трибуны в гигантский эолов тромбон. Но Мейз заставил их тут же умолкнуть, добавив еще один классический штрих к своему невероятному перехвату. Осторожно и бережно задержав мяч в руках, Мейз движением, соединяющим изящество и преклонение, выставленной вперед ногой остановил свое движение по полю, описал пируэт и, напрягая все фибры своего существа, скорее выпустил из рук чем бросил мяч, потеряв при этом и равновесие и бейсболку. Мяч пропорхнул назад до края инфилда, титанический бросок оказался под стать столь же титаническому удару Вертца.
Перехват Мейза – впоследствии известный как «тот Перехват» – и бросок решили исход игры, если не всей серии. Забудем о пробежке на базу Дисти Родса и четыре игры «Индейцев» с «Джайентс». Но если почести остались за «Джайентс», вся слава – и тогда и после – выпала на долю Мейза.
Слава Вилли Мейза росла, поддерживаемая почтительными анекдотами, раскрашиваемыми подробностями и перекраивавшимися в соответствии со вкусами рассказчика. Они рассказывали о «броске», «перехвате», «баскетбольных поимках мяча», отыгранных базах, громких ударах и подачах навылет. И все они, конечно, исходили от Вилли, они как бы выбегали из-под его бейсболки, словно бы ее сшили на размер меньше, чем надо, как и было на самом деле.
Возможно, именно поэтому один из самых великих фанов «Джайентс» всех времен, Таллалах Бэнкхед, некогда сказал: «В мире было только два гения – Шекспир и Вилли Мейз». И что бы ни рассказывали и ни повторяли люди, все их слова позволяют прийти к единственному заключению: человек, известный под именем Вилли Мейз, был красив. А еще он оставался вечным мальчишкой.
МОХАММЕД АЛИ (родился в 1942 г.)
Отчасти шоумен, отчасти менеджер, а в целом чемпион, Мохаммед Али был в боксе – нет, точнее в мире – чем-то вроде Гаммельнского Крысолова, всегда возглавлявшего собственное шествие во главе отряда поклонников, и так было и в шестидесятых, и в семидесятых годах.
Появившись на сцене в ту пору, когда о чемпионатах мира в тяжелом весе – да, пожалуй, и обо всем боксе – услыхать можно было нечасто, этот юноша, звавшийся Кассиусом Марцеллусом Клеем первую половину своей жизни, доказал, что обаяние впечатляет не менее, чем талант, всего за какие-то три года став самой знаменитой и яркой фигурой в мире спорта. Он выхаживал с видом карнавального актера и считал славу своей собственностью до такой степени, что сам присвоил себе титул «Величайшего», который многие готовы были отдать этому бойцу после двух кряду побед над, казалось бы, непобедимым Сонни Листоном.
Добавляя словесные выпады к удивительной быстроте на ринге, Али внес в бокс некую театральную нотку, и от его «трепотни» головы противников кружились не хуже, чем от ударов.
Али начал предсказывать исходы своих боев, посмотрев «Великолепного Джорджа».
«Я просто слышу, как этот белый парень говорит: "Я – величайший борец мира. Меня нельзя победить. Я – величайший! Я – король! Если этот молокосос сумеет вздуть меня, улетаю следующим самолетом в Россию. Меня нельзя победить. Я – самый красивый. Я – величайший!" Когда он появляется на ринге, все начинают вопить от злости. О да, все просто вопят против него. И я тоже был в бешенстве. Я огляделся и увидел, что все вокруг тоже в бешенстве». Али осенила идея. «Я увидел вокруг пятнадцать тысяч людей, которые ждут, что этого парня отлупят. И этого он добился собственным языком. Тут я сказал, что это действительно хоороооошая идея!»
И тогда молодой боксер начал горячить себя словами, предсказывая, в каком точно раунде он разделается со своим следующим противником: «Арчи[19] нагуливал тут бока / я намереваюсь отправить его на пенсию / когда вы, ребята, придете на бой, не застревайте в дверях и проходах / потому что всем вам придется идти домой после четвертого раунда».
Подобной бравады привыкшие к предматчевой похвальбе болельщики еще не слыхали. И они валили в зал толпами, чтобы увидеть собственными глазами, как наглеца отделают. Но, увы, сценарий повторялся раз за разом: после названного заранее числа раундов он укладывал своего противника «на отдых», а сам оставался красоваться на ринге, пока болельщики изливали свой пыл.
У всего было свое название или смысл, противники его носили клички «медведь» (Листон), «мумия» (Джордж Формен), «прачка» (Джордж Чувало) и «кролик» (Флойд Паттерсон); собственные его маневры имели имена «шарканье Али», «греби-дозу» и «якорем по башке». Все они вошли в лексикон благородной кулачной забавы.
Али прославился удивительно меткими фразами. Леона Спинкса он назвал настолько уродливым, что «когда на щеку его выбегает слеза, она тут же пугается и поворачивает обратно». Когда кто-то спросил, не боится ли он Сонни Листона, Али ответил: «Слушай, черный парень пугает белого много больше, чем черный черного».
Однако именно одно из этих острых словечек ударило по нему самому и лишило «Величайшего» почти трех лет карьеры, причем в то самое время, когда он находился на пике мастерства и славы. Ибо когда Али, он же рядовой призывник номер 15-47-42-127, получил категорию 1-А и журналисты спросили его мнение относительно местной Луисвиллской призывной службы, он ответил им: «Я не в ссоре с Вьетконгом». Эта фраза и основанное на религиозных соображениях нежелание присутствовать при собственном призыве во время войны во Вьетнаме предоставили местным Бэббиттам[20], ведавшим боксерскими организациями, достаточно топлива, чтобы разжечь скандал, лишить его чемпионского звания и возможности выступать на ринге.
Он выжил, как могли выжить немногие – взбрыкнув против системы. Тем не менее в итоге он победил, и Верховный суд Соединенных Штатов единодушно принял решение в его пользу. Али триумфально вернулся в 1970-м после трех с половиной лет отсутствия на ринге, чтобы стать тем, кем он был, – непобежденным чемпионом мира в тяжелом весе.
Теперь Мохаммед Али перерос бокс, выйдя за пределы ограниченного канатами ринга, чтобы сделаться символом семидесятых годов – как человек, бросивший вызов системе и победивший. Невзирая на поражение от Джо Фрезера в пятнадцатираундовом поединке, названном «Боем с большой буквы», Али остался «Чемпионом народа» – звание, которое он вознес до звания «Чемпиона мира» в ошеломляющей восьмираундовой схватке с Джорджем Форменом – знаменитой «Грозе в джунглях», состоявшейся в 1974 году.
И хотя Али предстояло драться еще четыре года и совершить после возвращения две неудачные попытки отвоевать титул чемпиона, в глазах многих он так и остался Величайшим.
ДЖЕККИ ДЖОЙНЕР-КЕРСИ (родилась в 1962 г.)
«Я не знаю ни одного человека на свете, который может сказать что-нибудь плохое о Джекки», – сказал Фред Томпсон, выполнявший обязанности помощника тренера женской легкоатлетической команды на Олимпийских играх 1988 года. Валери Бриско, давняя подружка Джойнер-Керси и трехкратная олимпийская чемпионка добавила: «После Олимпиады (1984), когда мне пришлось тяжко, Джекки всегда присылала мне подбадривающие открытки и письма».
Такая доброта была выкована в кузнице ее души в раннем возрасте матерью, хотевшей для дочери того, чего у нее самой никогда не было. Названная Жаклин – в честь первой леди Соединенных Штатов – заботами собственной бабушки, которая не сомневалась в том что «однажды эта девочка станет первой леди в каком-нибудь деле», молодая Джекки получила в свои руки моральный компас, настроенный матерью на верный курс: следует всегда быть доброй с людьми и знать, что одна-единственная ошибка может иметь сокрушительные последствия.
Первое было несложно – в отличие от последнего. Особенно в городке Ист-Сент-Луис, Иллинойс. Бездействующие фабрики, обветшавшие дома, загруженные склады. Ист-Сент-Луис не был городом настоящего и в еще меньшей степени будущего, и главным ощущавшимся в нем стремлением было стремление покориться давлению улицы, где одних испорченных детей до бесконечности сменяют другие, где нужно отойти на пять кварталов, чтобы убраться подальше от места преступления. В раннем возрасте Джекки вместе с братом Элом, олимпийским чемпионом 1984 года в тройном прыжке решили что «когда-нибудь мы сделаем это – мы победим». И они решили выбрать спорт.
Юная Джекки сперва посвятила свое свободное время таким подобающим молодой особе занятиям, как современные танцы и группа скандирования. Потом, в возрасте девяти лет, она поступила в легкоатлетическую команду в местном рекреационном центре. Однако, хотя специализировалась она на беге в четверть мили, любимым видом ее являлись прыжки в длину. «Когда я начала заниматься легкой атлетикой, никто не хотел, чтобы я прыгала, – вспоминала она. – Я зарекомендовала себя в беге, и мои тренеры хотели, чтобы бег оставался моим единственным делом. Прыгуньей я стала едва ли не случайно. Тренер ждал, пока одна из девушек соберется для прыжка, и я просто разбежалась и прыгнула. Он был удивлен тем, насколько далеко я улетела. И с тех пор меня стали считать прыгуньей в длину». Тут она добавила: «В известной мере, я по-прежнему бунтую и хочу делать именно то, чего мне когда-то не разрешали».
Но этой бунтарке пришлось смириться, столкнувшись с еще более строгими правилами поведения, установленными ее матерью. «В десять или двенадцать лет я была горячей и быстрой предводительницей группы скандирования, – вспоминала она в интервью, данном «Спортс Иллюстрэйтед». – Но моя мать сказала голосом, не допускающим возражений, что я не буду водиться с ребятами до тех пор, пока мне не исполнится (тут она сделала паузу, чтобы подчеркнуть сокрушительную окончательность такого решения)… восемнадцать лет! И тогда я бросилась (опять пауза, пусть гадают: под поезд? в реку?) в спорт и учебу».
Вот так Джекки погрузилась в спорт. Всем сердцем. В волейболе она была капитаном команды. В баскетболе в среднем набирала 21 очко и делала 14 подборов за игру, три раза была отмечена по штату и два раза по Америке. В выпускном классе она привела свою команду «Тигрицы» к победному результату 52,8 очка за игру и к титулу чемпионки штата.
Однако невообразимых высот она достигла в легкой атлетике. В тринадцать лет она прыгала на 17 футов (5,2 м). В четырнадцать принимала участие в юношеском олимпийском пятиборье, выиграв четыре вида. Своей юниорской весной она прыгнула в длину, установив рекорд штата Иллинойс – 20 футов 7 1 /2 дюйма (6,29 м), и довела его потом до 22 футов 4 1 /4 дюйма (6,82 м). Ну а для комплекта она стала чемпионкой штата на дистанции 400 метров.
Удостоившись почитания в качестве величайшей спортсменки в истории школы, Джекки могла подумать, что исполнила желание стать первой. Но лучшее было еще впереди.
Закончив Линкольнскую среднюю школу, Джекки упаковала свои сумки – а вместе с ними и таланты – и перебралась по возможности подальше от материнского абсолютизма – в Калифорнийский университет, Лос-Анджелес. Достигнув восемнадцати лет, она «более не волновалась по поводу мужчин, тряпок и вечеринок». Кризис миновал.
Но теперь ей предстоял кризис настоящий. Хотя она правильно разложила свои карты, вмешавшаяся судьба припасла для нее крапленую – к тому же с самого низа колоды. В самой середине ее первого студенческого года, в январе 1981-го, случилось непостижимое. Ее мать в возрасте тридцати восьми лет была сражена редкой формой менингита и теперь лежала в коме. Вызванные домой дети, Джекки и ее брат Эл, посмотрели на мать, помолились и попросили врачей отключить аппарат искусственного дыхания. Через два часа мать их скончалась. Джой Даккетт Кейн так написала в журнале «Эссенс»: «Убитая горем семья погрузилась в состояние шока. Похороны прошли самым жутким образом. Одна из дочерей потеряла сознание, с другой случился припадок, сын едва мог говорить. Лишь старшая из дочерей, Джекки, оставалась спокойной и не плакала во время похорон и после них». «Я ощущала себя прочным звеном, – вспоминает теперь Джекки Джойнер-Керси. – Если я вернусь к занятиям и займусь тем, что мне положено делать, все поймут. Джекки вернулась к своим собственным делам, значит, и нам пора вставать и перестать плакать. Мне казалось, что все ждут примера именно от меня».
Джекки вернулась в Калифорнийский университет: начинать с прежнего места, возобновить занятия науками, баскетболом и легкой атлетикой. Но теперь, когда рухнула опора ее стойкости, дрогнула и ее жизненная хватка. И Боб Керси, помощник тренера по легкой атлетике, предложил ей свое плечо.
Керси приехал в Калифорнийский университет на должность помощника тренера в 1980 году, за несколько месяцев до кончины матери Джекки. Керси, также потерявший свою мать в восемнадцатилетнем возрасте, предложил помощь Джекки, которой нужно было выговорить свое горе.
Керси помог Джекки не только в этом. Тренировавший женскую спринтерскую команду Керси «понял, что по кампусу расхаживает талант, которого никто не замечает». Поскольку к его предложениям никто не прислушивался, Керси отправился к директору по спортивным делам с предложением, на которое нельзя было ответить отказом. Керси, по собственному описанию «человек жестокий», как всегда облек свое предложение в форму ультиматума: «Либо я тренирую ее в барьерном беге, прыжках в длину и многоборьях, либо умываю руки, так как расходовать ее таланты таким же, что и теперь, образом, значит, попусту растрачивать их».
Джекки сперва уперлась в землю копытцами, не желая отказываться от баскетбола и возлюбленных прыжков в длину. Но невзирая на сопротивление, она постепенно согласилась с Керси и усердно занялась пятиборьем и семиборьем.
Оттачивая ее скорость и прыжок, шлифуя броски и умение преодолевать барьеры, Керси видел не только прогресс, он видел в этой девушке способность стать рекордсменкой мира. Однако время столь дальних помыслов еще не пришло. Дело в том, что, хотя Джекки прошла отбор и попала на чемпионат мира 1983 года, в Хельсинки ей пришлось сняться с соревнований в первый же день, так как боль впилась в ее ногу, после того как она потянула сухожилие. Потом в Олимпийском Лос-Анджелесе 1984 года она прыгала неважно и проиграла семиборье, уступив в борьбе за золото всего пять очков (6390—6385) Глинис Нанн из Австралии.
Но 1986-й стал годом Джекки Джойнер – или, точнее, Джекки Джойнер-Керси, потому что в январе того года она вышла замуж за Боба. Отношения их складывались просто, вне стадиона он был ей мужем, а на стадионе – тренером. Комбинация оказалась работоспособной, что доказали ее результаты в том самом году. 7 июля на Играх доброй воли в Москве Джекки первой из женщин превысила в семиборье отметку 7000, поставив новый мировой рекорд – 7148 очков. И уже 2 августа, всего двадцать шесть дней спустя, превысила его на 10 очков на Спортивном фестивале в Хьюстоне.
Начиная с этого мгновения, она почти не знала поражений, в непринужденной манере побеждая в семиборье в соревновании за соревнованием, и в частности, выиграв олимпийское золото Сеульских игр 1988 года с новым мировым и олимпийским рекордом в 7291 очко. Пять дней спустя она победила в прыжках в длину с новым олимпийским рекордом в 24 фута 3 1 /2 дюйма (748 см), причем победительница в многоборье впервые за шестьдесят четыре года сумела выиграть золото и в другом виде программы. Второе олимпийское золото в семиборье пришло к ней в 1992 году в Барселоне и было завоевано с результатом 7044 очка, к нему присоединилась золотая медаль чемпионки мира 1993 года. Если учесть, что в ее репертуаре значились еще и бег на 400 метров и 60 метров с барьерами, вы поймете, что имеете дело с особой, вполне законным образом претендовавшей на титул, некогда принадлежавший Бейб Дидриксон Захариас, – звание «Величайшая спортсменка мира».
Ее победные достижения были увенчаны внушительным количеством призов, которого хватило бы, наверное, и для того, чтобы открыть собственную «трофейную» лавку, поскольку она становилась обладательницей всего, что только есть на свете, – начиная от кубка Бродерика через приз лучшего спортсмена года, вручаемый «Ассошиэйтед Пресс», и до престижного «Приза Салливана». Но Джекки завоевала и нечто куда более важное, чем обыкновенные спортивные награды: она заслужила восхищение и благодарность всех знатоков спорта своими неизмеримыми трудами за пределами стадиона. Руководствуясь в качестве принципа собственными словами: «Я верю в то, что олимпийский чемпион должен отдавать свой долг молодежи и обществу», Джекки Джойнер-Керси отдала несчетные часы своему Ист-Сент-Луису, родному городу, пожертвовав часть своих призовых денег Фонду своего собственного имени, действующему в этом городе. Брюс Дженнер называет это стройное (179 см и 68 кг) чудо «величайшим среди многоборцев, как мужчин, так и женщин». Билл Косби полностью соглашается с ним, называя Джекки Джойнер-Керси «лучшей спортсменкой мира среди всех спортсменов вне зависимости от пола». А муж Боб, имея в виду многочисленные заслуги жены и на стадионе и вне его, утверждает: «Точка еще не поставлена». И это очень приятно слышать.
ТАЙ КОББ (1886—1961)
Тай Кобб исповедовал теорию, утверждающую, что «бейсбол отчасти сродни войне». Так он и играл – негодуя, охваченный неутолимым гневом и пылающей яростью.
Какой-нибудь грошовый психолог назвал бы такую устремленность его души соревновательной паранойей или даже манией величия. Но дело не в том – жизнь Тая Кобба была сродни современной версии греческой трагедии. Точнее, горечь, питавшая наполнявших его душу демонов, была рождена семейной трагедией, случившейся, когда мать молодого Тайруса приняла его отца за лезущего в окно спальни грабителя и выстрелом уложила его на месте. Рана так и осталась навсегда открытой, и Кобб играл каждую из 3033 своих игр с тлеющими в груди угольями, выходя на поле как на свою последнюю битву, кипя и бурля внутренним волнением.
Терзая обнаженные нервы своей души, Кобб вел на поле «войну», не забывая при этом сокрушать рекорды. Долгий перечень достижений Кобба включал: двенадцать чемпионских титулов по бэттингу, причем восемь из них были завоеваны последовательно; рекордное количество игр; высочайший показатель по бэттингу за всю карьеру (0,367); двадцать три последовательных сезона по 0,300; наибольшее количество результативных пробежек и так далее, и так далее. Уйдя из бейсбола в 1928-м, он оставил девяносто рекордов.
Находясь на месте бэттера, Кобб напоминал собой легкий камертон, нависавший над площадкой в левостороннем упоре, разведенные на несколько дюймов руки его держали биту жестом маленького мальчика, поднявшего обе ладони, чтобы бабушка его могла перемотать шерсть, – чтобы лучше владеть битой, чтобы лучше видеть полет посланного мяча. Частенько Кобб запускал мяч на противоположное поле, осуществляя изобретенный им самим прием, отступая назад, он переводил мяч налево, едва не оставляя площадку и посылая мячи налево, направо, куда угодно.
И все же, как признавался даже сам Кобб, дело было не в природной меткости. Именно быстрота помогала ему и отбить, и ударить, и добавить еще очков 50 к своему среднему показателю. Возможно, Кобб проиграл бы забег на 100 ярдов нескольким другим игрокам, но никто и никогда не бежал вокруг 360-футового «бриллианта» быстрее его.
Выделяла его именно скорость у базы. Гарри Хупер, аутфилдер, удостоенный места в Зале славы, говорил, что, каким бы великим бэттером ни был Кобб, «он являлся еще более великим бегуном вокруг базы». Обладая молниеносной нервной реакцией, он производил хаос на дорожках у базы, он не бежал, а мародерствовал. И если кто-нибудь смел встать на его пути, Кобб был готов «вырвать сердце даже у лучшего друга, если он посмеет преградить мне дорогу». Он украл столько баз, что менеджер Кливленда Ли Фоль сказал однажды с отчаянием. «Он украл у нас все, кроме игровой формы».
Но под всем этим огнем и жаждой битвы таились тонкий расчет и хитрость. Он докапывался до корней команд-соперниц, изучая их, его мозг задумывал хитрость или подмечал слабость, оставляя свои задумки дремать до того мгновения, когда они понадобятся в игре. Изучив тактику игры питчера, он всегда знал, какое мгновение нужно использовать для старта – быстрого прыжка. Рей Шальк, кетчер из Зала славы, покачивая головой, с благоговением вспоминал: «Трудно было поверить в те вещи, которые он вытворял на поле перед твоими собственными глазами».
Но визитной карточкой Тая Кобба было устрашение. «Топорща иглы», он сидел во рву «Детройтских Тигров» перед игрой. Или принимал участие в великой бейсбольной традиции перебранки, указывая на дефекты в духовном облике соперников и произвольным образом перебирая недостатки их предков.
Нечего удивляться тому, что болельщики команд-соперниц относились к Коббу примерно с той же симпатией, которую жители европейских стран испытывали к навалившимся на них гуннам. В частности, в Нью-Йорке его называли «Ужасным Тайрусом».
Если ему не мешали, Кобб готов был вызвать своих многочисленных врагов – болельщиков, судей и даже собратьев по команде – на кулачный бой. Эрли Комбс из команды «Янки» повествует о нем: «Коббу ничего не стоило поиздеваться, да что там, подраться, с кем угодно. Действительно – с кем угодно».
Среди многочисленных достижений Кобба предметом его наибольшей гордости было число результативных пробежек. Как писал о нем Грантленд Райс: «Боже! Как он сконцентрирован на этих пробежках». Однажды через дюжину лет после завершения карьеры он находился в Детройтском атлетическом клубе с Нигом Кларком, старым кетчером Кливленда. Слово за слово, и Кларк вспомнил о своем патентованном приеме, заключавшемся в коротком толчке. И потом – в быстром вскидывании перчатки в сторону, указывая на третий аут. Тут Кларк расхохотался: «Вот так я надул многих раннеров. И тебя тоже, Тай, по меньшей мере десять раз». Побагровев, как старый индюк, Кобб с надувшимися на шее жилами бросился на Кларка и принялся душить его с воплем: «Из-за тебя я недобрал десятки пробежек».
Словом, в сердце Кобба были такие струны, к которым лучше было не прикасаться. Немногие пытались сделать это за двадцатичетырехлетнюю карьеру самого властного из всех доминировавших в бейсболе игроков.
РЕД ГРЕЙНДЖ (1903—1991)
Великий атлет всегда опережает свое время. Или отстает от него. Ред Грейндж своему времени соответствовал.
Его можно назвать наполовину человеком, наполовину мифом. Весь вопрос заключается в том, какую именно половину его составлял миф? В веке, изобиловавшем героями, Гарольд Эдвард Грейндж казался выше многих и бежал он быстрее всех. Следуя примеру Фрэнка Мерривела, он заставил невозможное казаться возможным, а просто возможное стало в его руках весьма вероятным. Эпическое величие этого человека с футбольным мячом под мышкой рождало разные прозвища в странной манере, присущей двухцентовым спортивным изданиям двадцатых годов, живописавшим деяния спортивных звезд тех лет. Его звали то «Скачущим Призраком», то «Летучим Ужасом», то «Уитонским мороженщиком», и просто стариной Редом – из-за буйных рыжих волос цвета продымленной пенковой трубки. Грейндж сфокусировал внимание нации на спорте, который до его появления считался разве что наполнителем газетных страниц между бейсбольными сезонами.
Выросший в Уитонской средней школе, Иллинойс, молодой Гарольд Грейндж представлял собой молодца ростом в 179 см и весом в 78 килограммов, свободно уходившего от приближающихся защитников и добившегося 75 заносов за три года игры в университетском футболе. К этому следует добавить еще 82 очка после заносов, и получим невероятные 532 набранных им очка. И словно ему этого было мало, Грейндж так же блистал в баскетболе, бейсболе и легкой атлетике.
В те дни право учиться в колледже еще не предоставлялось спортсменам с той же легкостью, как в нынешние времена, и этот феноменальный игрок остался за пределами колледжа, когда пришло его время. И это невзирая на тот факт, что всего лишь за год до этого, во время первенства штата по легкой атлетике, происходившего в Шампани, Иллинойс, футбольный тренер Боб Зупке познакомился с Грейнджем и сказал ему: «У тебя есть шанс попасть в здешнюю команду».
И Грейндж поступил в Иллинойский университет, потому что «все парни штата хотели играть у Зупке» и еще потому, что «учеба там обходилась дешевле, чем в других местах». И уже в своей первой игре среди новичков он совершил два заноса. И с этого времени Зупке внимательно следил за этим восемнадцатилетним парнем.
На тренировках следующей весной Грейндж – теперь шестифутовый и весящий 84 кг детина – получил номер, который и принес ему славу: 77. Многие считали этот номер вдвойне счастливым.
Номер 77 начал с самой первой игры прославлять его имя. Во встрече с сильной командой Небраски в первой четверти встречи он совершил 35-ярдовый занос, добавил к ним 6 ярдов во второй четверти и еще 6 очков – в третьей. К концу сезона Грейндж имел на своем счету двенадцать заносов, 1296 ярдов пробежки и был включен Грантлендом Райсом в состав сборной страны.
Но день, сделавший Грейнджа величайшим из полевых раннеров всех времен и превративший его в живую легенду, настал в следующем году, 18 октября 1924-го. В тот день Иллинойс принимал у себя своих сочемпионов предыдущего года среди команд Конференции среднего запада, Университет Мичигана. Грейндж принял первый удар на своей 5-ярдовой линии, пересек все поле словно ножницы бумагу, разбрасывая на ходу защитников «Росомах», и беспрепятственно пробежал остающиеся 95 ярдов. Две минуты спустя Грейндж вновь прорвался сквозь линию и совершил еще один занос – на сей раз на 67 ярдов. За первые двенадцать минут игры он еще дважды прикасался к мячу. И еще два раза, раскачивая корпусом и орудуя руками, прокладывал себе путь к заносу, однажды составивший 56 ярдов, а другой раз – 44 ярда. Позже он просочился к еще одному заносу – на сей раз пробежав 15 ярдов, и разнообразия ради отдал пас для шестого заноса своей команды, победившей в тот день со счетом 39:14.
Деймон Раньон написал о его подвигах следующее: «Он сочетает в себе троих или четверых спортсменов. Он и Джек Демпси, и Бейб Рат, и Эл Джолсон, и Пааво Нурми и воин».
Грейндж, три раза носивший титул чемпиона Америки, является воистину мифическим персонажем при 31 заносе и 4085 ярдах пробежки за всю свою учебную карьеру.
Однако величайший вклад был сделан Грейнджем не в студенческий футбол, а в его бедную падчерицу, футбол профессиональный. Вплоть до времени, когда Грейндж вступил в ряды профессионалов, которые, казалось, кишмя кишели людьми, уже исполнившими свою миссию, игроками бывшими, игроками не реализовавшимися, чьи имена не были известны за пределами своего дома. Но когда Грейндж при тренере С.С. Пайле вступил в ряды «Чикагских Медведей» 22 ноября 1925 года, событие это ознаменовало собой начало профессиональной игры.
С первой его игры на набитом до отказа стадионе «Кабс Парк» весь вихревой тур, бродячий цирк, проведший восемь игр за одиннадцать дней в каждом городе, где была своя футбольная команда, Грейндж играл в профессиональный футбол. Джордж Хейлес, его тренер и собрат по команде, сказал о Грейндже: «Он был величайшим раннером во всей истории игры до того, как повредил колено, а потом стал столь же отменным защитником».
Таким был Ред Грейндж, наполовину человек, наполовину миф – и во всем футболист.
ОСКАР РОБЕРТСОН (родился в 1938 г.)
Оскар Палмер Робертсон сделал для баскетбола то, что Дега сделал для балерин, Ван Гог для подсолнечников, а Уорхол[21] для консервных банок. Искусный художник, палитра которого обладала невероятным обилием красок, Робертсон мог не экономить их, создавая от игры к игре новые шедевры.
Человек, которого звали «Большим О», был наиболее разносторонним среди всех выходивших на площадку игроков, представляя собой идеального до последней черточки баскетболиста, обладавшего набором достоинств, значительно превосходящих все, что обычно выпадает на долю одного атлета. Вырисовывая картинку с той точностью, которую можно позволить себе в энциклопедическом издании, можно сказать, что Робертсон обладал не только убийственно точным броском, но и способностью создать самую выгодную возможность для себя и для своих товарищей по команде точными пасами к корзине или сетью передач, когда мяч снует по площадке точно нитка за иголкой. В обороне он умел работать на подборе не хуже любого нападающего и действовать как защитник с большой буквы. Вот вам облик идеального игрока.
Ред Ауэрбах, начинавший во времена, последовавшие сразу после того как Адам услышал голос разносчика яблок, сказал о талантах Робертсона: «Он настолько велик, что это даже пугает меня. Рядом с ним некого поставить». А его тренер, легендарный Джо Лапчик, однажды сказал: «Такого, как он, никогда не было».
Парень, из которого вырос «Большой О», корнями своими уходит в Индианаполис, в школу «Криспус Аттукс», школу для чернокожих, названную в честь первого американца, погибшего в революционной войне. Робертсон привел свою команду к сорока пяти победам подряд, причем команда впервые провела сложный сезон без поражений, к двум подряд званиям чемпиона штата – к которым следует добавить 39 очков в финальном турнире его выпускного года. Окончив школу со славой, Робертсон мог выбирать для своего будущего любую из самых знаменитых баскетбольных команд, стремившихся заполучить его в свои ряды. Но он выбрал ничем не примечательный Университет Цинциннати, «потому что не хотел уезжать далеко от дома и потому что он предоставлял возможность и учиться и работать».
Таким образом, проводя часть времени в качестве студента, а часть – в качестве оператора-вычислителя в «Электрогазовой компании Цинциннати» и при этом постоянно играя в баскетбол за университетскую команду «Цинциннатские Панды», Робертсон более чем оправдал проявленное прессой внимание к его разнообразным талантам. Трижды став лучшим баскетболистом Америки и лучшим игроком года, Робертсон три года подряд при средней результативности 33,8 очка за игру возглавлял национальный список снайперов, поставив при этом четырнадцать рекордов дивизионов НКАА, и среди них – вечный рекорд результативности.
При росте 198 см и весе 98 кг Робертсон обладал таким набором талантов – умением бросать, подбирать отскоки и пасовать, не говоря уже о дриблинге, который привлекал внимание любителей баскетбольных деликатесов. Тренер команды Нью-Йоркского университета Лу Россини, чьи подопечные были повергнуты командой одного человека, мог только качать головой и говорить: «Его можно остановить, только приставив к нему четверых игроков, а пятый пусть заботится о всех прочих игроках Цинциннати. Но и это может не сработать!»
Знаменитый канзасский тренер Фог Аллен назвал его «величайшим игроком в истории среди всех спортсменов его роста».
Робертсон также приобрел репутацию «баскетбольного Кальвина Кулиджа»[22] в связи с умением держаться сдержанно и перед лицом раздраженной публики. После того как во время своего первого визита в «Мэдисон Сквер Гарден» он набрал 56 очков, нью-йоркские спортивные журналисты набились в раздевалку Цинциннати, стремясь до кончиков сточить свои карандаши записями и заметками по поводу выступления нового феномена. Один из писак спросил у Робертсона, что тот думает по поводу установленного им рекорда результативности. Экономя каждое слово, как нищий последний медяк, Робертсон едва выдавил: «Я рад». В другой раз, когда он набрал 62 очка в матче против «Норт Техас Стейт», его спросили о том, как он себя теперь чувствует. На сей раз Оскар раскошелился еще на одно слово: «Мне было весело». После, уже на старшем курсе, Оскару подарили мяч, после того как он побил общий студенческий трехгодичный рекорд результативности. Оскар воздержался от всякого пустословия – он просто взял мяч и удалился с площадки, не произнеся ни звука.
Однако «Цинциннати Ройялс» нужен был не оратор, им нужен был игрок. За последние три года, пока университетская команда вместе с Робертсоном трудилась на другой стороне города, профессиональные представители города в НБА привлекли только пятьдесят восемь тысяч зрителей на свои тридцать домашних игр. И посему, опережая шерифа на один шаг, «Ройялс» воспользовались своим территориальным правом и забрали себе Робертсона в первом круге драфта НБА 1960 года.
«Ройялс» получили при этом мастера на все руки, суперплеймейкера, суперснайпера, выдающегося игрока на подборе и защитника, не знающего себе равных со дней Боба Коуси. Робертсон не просто делал все – он возглавил список НБА по результативным передачам с показателем 9,7 за игру, финишировал третьим по результативности в лиге, набирая в среднем 30,5 очков за игру, и стал вторым в командном подборе – и делал он это каждые 48 минут, практически каждую игру.
У пытавшихся остановить его было не больше шансов сделать это, чем у пиромана, израсходовавшего последнюю спичку, поджечь что-либо. Одним из тех, кто пытался сделать это и защититься от Робертсона, был Ред Ауэрбах. Когда его «Селтикс» сумел наконец «удержать» Робертсона на 37 очках – при 11 результативных передачах и 22 подборах – Ауэрбах признался, что сказал своим игрокам «расставить руки пошире и повыше и защищаться, помня о том, что полезной может оказаться всякая малость. И вы знаете, что сделал Оскар? Он просочился сквозь их пальцы!» Ауэрбах не стал приставлять к нему лишних опекунов, потому что, «как только ты оставляешь игрока открытым, Оскар передает ему мяч. Он контролирует все происходящее на площадке, расходуя при этом меньше сил, чем кто-либо другой. Каждое движение его имеет свой смысл и предназначение».
Робертсон всегда стремился захватить пространство своими плавными движениями, выпадами и остановками, переключением передач и скоростью, быстрыми, но никогда не излишне поспешными движениями он хитроумно завоевывал позицию, контролируя при этом и мяч и защитника. Игравший против него Дик Барнетт прекрасно помнил весь образ действий Робертсона: «Если ты предоставлял ему возможность для броска с двенадцати футов, Оскар обрабатывал тебя, пока не получал возможность произвести его с расстояния в десять футов. Дашь ему десять, он захочет восемь. Дашь восемь, он хочет шесть. Дашь шесть, он уже борется за четыре. Даешь четыре, ему уже нужно два. А получит два, что ему нужно тогда? Чтобы не мешали бросить».
Оскар делал даже невозможное, он боролся у корзины с Биллом Расселом, человеком-горой, который любил ткнуть мячом в лицо бросавшего игрока, устраивая тому, как он говорил, «сандвич Уилсона». Но как сказал с удивлением игрок тех времен Арт Хейман: «Ни один из других защитников не может вести мяч. Ни один, кроме Робертсона, который умеет все и не только это».
Год за годом Робертсон возглавлял список лиги по результативным передачам и набранным очкам, набирая таковых около 30 за игру. И год за годом «Цинциннати Ройялс» оставались в числе претендентов на чемпионский титул, каждый раз находясь в пределах досягаемости от земли обетованной, но так и не сумев зацепиться за медное колечко, хотя в этом не было вины Робертсона.
А потом на десятом году пребывания Робертсона в этой команде «Цинциннати» наняли нового главного тренера на сезон 1969/70 года – Боба Коуси, игрока, с которым так часто сравнивали Робертсона. Однако сей брак между двумя величайшими, легендарными защитниками баскетбола не был безоблачным, поскольку Коуси решил перекроить «Ройялс» по собственному подобию, превратив их в такую же подвижную команду, какой были его любимые старые «Кельты». И поскольку в новой схеме игры места Робертсону не находилось (Коуси поведал газетчикам, что «терпеть не может, когда он[23] контролирует мяч»), эта парочка скоро распалась. Коуси посчитал дарования Оскара ничего не стоящими и выставил его на трансфер.
«Милуоки Бакс», которым светило чемпионское звание НБА всего через два года после того, как клуб из-за расширения лиги попал в нее, удовлетворил требования Коуси, прислав «Ройялс» двоих защитников в обмен на одного Робертсона. Конечно, такой обмен принес «Оленям» чемпионский титул, поскольку Робертсон, в тандеме с Лью Алсиндором (впоследствии Каримом Абдул-Джаббаром), привел команду к двум длинным беспроигрышным сериям в шестнадцать и двадцать игр и чемпионству НБА, которое завоевал, победив в финале «Балтимор Баллетс» со счетом 4:0. Ну а для Робертсона обмен означал новую жизнь. Доминируя в защите, он обеспечивал господство Алсиндора на передней линии.
Три года спустя «Большой О» ушел из спорта. Но только после того, как созданные им на площадке картины навеки остались украшать баскетбол.
БИЛЛ ТИЛДЕН (1893—1953)
Как правило, жизнь великих атлетов начинается с трудностей, им приходится бороться, ступенька за ступенькой подниматься по лестнице успеха. Билл Тилден являлся исключением из этого правила: этот человек родился не только с серебряной ложкой во рту, но и с серебряной ракеткой под мышкой. Он родился в мире укороченных имен и длинных сигар, «400»[24], серебряных обеденных сервизов – в мире важных шишек, оперы, клубов Унион-лиги и любимого времяпрепровождения – тенниса.
Известные под именем «Очень богатых», они со всем усердием поддерживали травяные корты – такие как «Ньюпорт Казино» и прочие укрепленные галереи искусства, где членство стоит 500 долларов, но поддержание имиджа может обойтись в целое состояние. Эти хранители теннисного огня, эта элита боялись допускать обычных горожан в свои клубные заведения и видели в открытии игры для масс что-то недопустимое. Молодой Билл Тилден являлся частью этого замкнутого мирка, свой первый теннисный турнир он выиграл в возрасте семи лет в «Онтеора Клуб», Нью-Йорк, расположенном прямо перед галереей, содержащей многие из так называемых шедевров эпохи, в том числе прославленную актрису Мод Адамс.
Но мир, который она представляла, менялся, и конец «Войны, закончившей все войны» ознаменовал конец этой эпохи. Рост благосостояния и всего, что оно с собой приносит – в основном досуг и способы времяпрепровождения, сделал доступными для масс занятия, прежде находившиеся в полном владении богачей, и в частности – теннис. Прежде элитарное развлечение сделалось популярным видом спорта. По иронии судьбы, человек, сделавший теннис игрой людей, которых завсегдатаи «Ньюпорт Казино» считали «грязными и не умеющими говорить пещерными жителями», обладал безупречным общественным положением, его звали Вильям Тейтем Тилден II.
Билл Тилден стартовал поздно. Предпочитавший большую часть своей юности играть по краям корта, Тилден был более всего известен благодаря пушечной подаче и резаным ударам. Наконец после изнуряющих тренировок Тилден отточил свое мастерство настолько, что сумел выйти в финальный круг Национального теннисного чемпионата 1919 года в Форест-Хиллз. Но там он, известный в то время как «Большой Билл», длинный, худощавый, отличающийся сложением от своего 55-килограммового соперника по финалу «Крошки Билла» Джонстона, проиграл три сета из четырех, удрученный собственным бэкхендом (ударами слева).
Но это было последнее поражение и от Джонстона, и от кого-либо еще. Явно не желая занимать другие места, кроме первого, Тилден на всю зиму засел в расположенном на Род-Айленде доме друга. И там он практиковался каждый раз на крытом грунтовом корте – час за часом, день за днем, неделю за неделей, пока бэкхенд не сделался его сильной стороной.
Тилден стал не просто победителем, он сделался классным игроком. Выбранный запасным в команду США на Кубке Дэвиса, первыми номерами которой считались уже упомянутый Джонстон и Норрис Уильямс, Тилден начал свою победоносную кампанию в Англии выигрышем на Уимблдоне, возвратившим Кубок Дэвиса в Америку, а потом уже в Форест-Хиллс, справился со свирепыми ударами Джонстона, своим заново обретенным бэкхендом, а также отличной игрой в глубине корта добившись своего первого титула чемпиона страны в одиночном разряде.
Оставшуюся часть последующего десятилетия Тилден сделался наиболее стабильным спортсменом, доминируя в игре, как никто из спортсменов в своем виде спорта – и до него, и после него. Этот коршун с покатыми плечами обладал таким размахом крыльев, который позволил ему выиграть все, что можно было выиграть, в том числе семь чемпионатов США в одиночном разряде, из них шесть подряд; три Уимблдона и семь кряду Кубков Дэвиса, во время розыгрыша которого он победил в тринадцати подряд одиночных встречах и четырех из шести парных. Он практически не знал поражений, и пресса начала именовать его «Тилденом Непобедимым». Кроме того, он попал в тот пантеон великих спортсменов так называемого «Золотого века спорта», начавшегося с противоборства Демпси и Вилларда, с Джека Демпси, Бейба Рата, Реда Грейнджа и Бобби Джонса.
Человек, которого Эллисон Данциг, обозреватель «Нью-Йорк Таймс», назвал «величайшим теннисистом, которого когда-либо видел мир», проявил свое величие несколько раз за десятилетие. Два из таких событий произошли в Форест-Хиллс, где Тилден защищал свое право на титул чемпиона США в одиночном разряде. В финале 1922 года он встретился с Биллом Джонстоном и тот нанес один из своих патентованных прямых ударов так, что мяч как будто оказался вне пределов досягаемости даже длиннорукого Тилдена. Однако Тилден протянул руку с ракеткой движением льва, простирающего лапу к зазевавшемуся на тропе кролику, и высоко перебросил мяч через голову Джонстона. Взмывший над землей мяч, казалось, должен был перелететь через оградительную стенку. Но тут он словно потерял вес и рухнул вниз, ударившись о площадку как раз около боковой линии, завершив тем самым немыслимый удар. И когда мяч отскочил от земли, один из очевидцев вскочил со своего места со словами: «Ложь! Он не сделал этого. Это не под силу никому!» Но Тилден мог это сделать. И делал.
В следующем году, вновь встречаясь с Джонстоном, под грозовыми облаками, игравшими в прятки с солнцем и кружившими над головами, Тилден поглядел на наползавшие грозные тучи и без особых усилий подал четыре подачи навылет, завоевав чемпионский титул как раз к тому мгновению, когда хлынул дождь, а потом бросился бегом с корта, чтобы укрыться от начавшегося уже ливня.
Билл Тилден был совершенным символом эры тенниса. С видом достаточно впечатляющим, для того чтобы пробудить в сердцах спортивной толпы воображение и честолюбие, Тилден, облаченный в величественно-белый спортивный костюм с полной ракеток сумкой под рукой, казался воплощением самой игры. Но еще большее впечатление производила на болельщиков его игра, можно сказать превратившая теннис в популярный вид спорта.
И Тилден играл так, словно его специально выбирали на эту роль. Он умел замотать противника до головокружения, мог спасти очко буквально в последнее мгновение, покрыв весь корт тремя длинными прыжками, или со свистом отправить мяч прямым ударом в площадку. Для него теннис представлял собой разновидность шахмат, в которую играют мячом и ракеткой.
Но дело не только в этом. Тилден был эксцентричен, как и положено гению. Он был пронзителен, блестящ и темпераментен, как оперная дива, и иногда развлекался, придавая тем самым пикантность матчу, устраивая представление для галерки или затягивая игру, чтобы насладиться собственными чарами. «Он зачесывал свои черные волосы с шиком», – вспоминал Джон Кирнан. А Пол Метцер назвал его ярким шоуменом, «то драматизировавшим свои матчи, то устраивавшим из них забаву».
Но каков бы он ни был, Билл Тилден являлся человеком, которого Эллисон Данциг назвал «наиболее совершенным игроком всех времен».
ДЖЕК НИКЛАУС (родился в 1940 г.)
Те, кто развенчивает или превосходит легенду, всегда вынуждены довольствоваться вторыми местами – после тех, кого они сбросили с пьедестала. Примером здесь могут служить Джин Танни, победивший Джека Демпси и навсегда растворившийся в тени; Хэнк Аарон, превысивший рекорд Бейба Рата по пробежкам на базу, но тем не менее так и оставшийся на второй роли; и если вернуться к нашему биографическому обзору, Джек Никлаус, которому суждено вечно пребывать в тени Арнольда Палмера.
Чтобы доказать это, обратимся к открытому первенству США 1962 года, которое было разыграно в Оукмонте, Пенсильвания, можно сказать – на заднем дворе Арни. Находящийся на самой вершине правления король, только что удостоенный третьего титула «Мастерс», вернулся домой за победой, которая, по мнению многочисленных и пылких сторонников Арни, должна была сама упасть в руки их героя. Но судьба распорядилась, чтобы на сей раз Палмер получил достойного соперника в лице Джека Никлауса.
На Никлауса, звезду студенческого спорта из Огайо и двукратного чемпиона страны среди любителей, стоило посмотреть. Пузатый, с чревом, переползающим через брючный ремень, с багровой, похожей на переспелый помидор физиономией под коротко стриженными песочными волосами, Никлаус в точности оправдывал свое прозвище «Пузан». Не стремившийся следовать требованиям моды, Никлаус носил одежду, которая не соблазнила бы ни одного респектабельного тряпичника, предпочитая, как заметил один из обозревателей, «исключительно больничные цвета», брюки его пузырились на коленях, рубашка выбивалась из-под пояса наружу. По всем понятиям, облик его тянул разве что на любителя воскресного гольфа.
Но хотя судьба обделила его фигурой, она не забыла подарить ему верную руку и точный глаз. Пользуясь своей клюшкой скорее как гаубицей, Никлаус вкладывал в удар силу каждой унции своего плотного 93-килограммового тела – если верить журналисту Джиму Мюррею, он говаривал, что берет свою силу «из задницы», а откуда еще ее возьмешь? – и посылал мяч с подставки на колоссальное расстояние: прямо, как летит стрела. Если его мячи в среднем улетали на 280 ярдов, то какая разница, есть у него изящество движений Сэма Снида или нет? И чтобы его не путали со Снидом, одним из величайших гольферов всех времен, Никлаус умел пользоваться своей клюшкой словно хирург своим скальпелем, что делало его идеальным гольфистом – почти что учебным образцом великого игрока в гольф.
Однако присутствие этого нового феномена ничем или почти ничем не вдохновляло почитателей Палмера. В конце концов, рассуждали они, разве Никлаус, тогда еще двадцатилетний любитель, не финишировал на открытом первенстве, отстав от Палмера на два удара два года назад? И разве любимый ими Арни, как он сам сказал, не выступает теперь дома? Тут все почитатели, собравшиеся у Святилища Св. Арни, принялись надрывать глотки, подбодряя своего героя словами: «Сделай его, Арни!» и «Мы с тобой, Арни-детка!», а потом бросались вперед по лужайке к следующей лунке, не дожидаясь удара Никлауса.
И хотя вопли этого буйного сборища звенели у него в ушах, Никлаус уделял им столько же внимания, сколько и мимолетному ветерку, полностью отключившись от всего, что происходило вокруг, фокусируясь лишь на том, что было истинно важно: на гольфе. Его отстраненность, даже на этой стадии карьеры, была настолько велика и настолько удивительна, что великий гольфист Джин Сарацен, видевший всех, кто выступал в первой половине столетия, вынужден был заметить: «У этого парня от уху к уху протянута железная трубка. Все, что говорится вокруг, входит в одно его ухо и вылетает из другого».
После тридцати шести лунок могло показаться, что надежды армии поклонников Арни оправдаются. Палмер был впереди, несмотря на плохие попадания. Никлаус отставал на три удара.
В круге, разыгранном в субботнее утро, Никлаус отыграл удар, сведя свое отставание от Палмера до двух. Во время дневного розыгрыша финальных восемнадцати лунок Никлаус подбирался все ближе и ближе и наконец сравнял счет. Но победа по-прежнему оставалась в руках Палмера. Оставалось только положить мяч в лунку с расстояния в 12 футов, и титул принадлежал бы ему.
Он этого не сделал.
Оба спортсмена, и Палмер и Никлаус, финишировали с 283 очками, и победителя должна была определить воскресная переигровка – без дальнейших отлагательств и проволочек. И десять тысяч верных сторонников Арни хлынули на лужайку, чтобы своими глазами увидеть, как их идол сокрушит молодого выскочку, осмелившегося подумать о победе над таким соперником. Однако в отличие от субботней драмы, воскресная переигровка обошлась без бурных подробностей, так как промах, допущенный Палмером на первой же лунке, сразу же решил исход борьбы. Никлаус, колени которого отнюдь не дрожали от волнения, не глядя ни направо, ни налево, взял свое и стал чемпионом, опередив Палмера на три удара. Это был его первый титул.
В 1963 году Никлаус, теперь получивший прозвище «Золотой Медведь» – по заголовку в одной из австралийских газет, предыдущей зимой объявившей своим читателям: «Сегодня из США прибывает «Золотой Медведь», выиграл несколько турниров, забрав в свои руки три высших титула менее чем за два года пребывания в туре. Никлаус ставил себе высокие ориентиры. Говоря просто, он намеревался стать величайшим гольфистом в истории этого спорта. Признавая в истории лишь крупные цели, он метил прямо в них. Когда он выиграл «Мастерс» в 1965-м, бывший чемпион Арнольд Палмер помог ему надеть зеленый пиджак, сопутствующий титулу. Но и получив от Палмера зеленый пиджак, Никлаус не получил вместе с ним облегчения, трибуны продолжали с обожанием аплодировать Палмеру, осмеивая каждое движение нелепого парня, бросившего вызов их кумиру.
В следующем, 1966 году Никлаус и Палмер на «Мастерс» шли ровно после тридцати шести лунок. В третьем круге Никлаус вырвался вперед с рекордными 64 очками и финишировал с 271 очком, на три удара превысив рекорд Бена Хогана, поставленный в 1953 году. Наблюдая за тем, как зарождающаяся легенда успешно защитила свой титул, поставив при этом рекорд турниров «Мастерс», Бобби Джонс, покачав головой, молвил: «Палмер играл великолепно, но Никлаус продемонстрировал такую игру, с которой я еще не был знаком».
К 1967 году с игрой Никлауса успели познакомиться все, и, выиграв открытое первенство, он закрепил свои претензии на бессмертие. Но сперва Палмер наехал на него в одном из знаменитых своей бескомпромиссностью кавалерийских наскоков. Встречаясь с Никлаусом в финальном круге, Палмер был впереди на одно очко. Но недолго. После драматического промаха Никлаус все-таки добился своей цели, набрав в круге 65 очков и рекордные 275 в турнире. Он превзошел достижение Бена Хогана и опередил Палмера на четыре удара.
Но время может тянуться словно ириска. И к 1970-му Джек Никлаус тоже вытянулся вверх, потеряв двадцать фунтов, сделавшись стройным 86-килограммовым мужчиной, еще он превратил свою короткую стрижку в золотые локоны и поменял гардероб. Жирный Джек действительно превратился в «Золотого Медведя». Новый облик никак не повлиял на качество его игры, а победа в 1970 году на открытом первенстве Британии довела число крупных побед в его биографии до десяти – при рекорде всех времен Бобби Джонса в тринадцать титулов.
Однако он еще не был в тени Джонса – он оставался в тени Палмера – единственной, в которой мог поместиться.
Но все изменилось в 1980-м. В тот год открытое первенство США проводилось в Балтустроле – там, где Никлаус одержал победу в 1967-м. Первой сенсацией турнира стали рекордные 63 очка, добытые Томом Вейскопфом. Через какие-то минуты к ним на табло присоединились еще 63, на сей раз принадлежавшие Никлаусу. «Медведь» бушевал в Нью-Джерси. В итоге он превысил свой собственный результат на открытых первенствах – поставленный в Балтустроле тринадцать лет назад, набрав в четырех кругах 272, которые и принесли ему четвертую победу в этих соревнованиях.
Эта победа сделалась пробкой, вылетевшей из бутылки шампанского. Вдруг толпа, которую словно удерживали какие-то канаты, воспламенилась и ринулась выражать свое почитание новому герою. Со времени существования Армии Арни такого ликования еще не удостаивался ни один гольфер.
Так Джек Никлаус наконец вышел из тени, в которой жил, прямо под лучи прожекторов – чтобы внезапно оказаться признанным, как написал «Спортс Иллюстрэйтед» после его победы, «величайшим гольфистом всех времен».
ГОРДИ ХОУ (родился в 1928 г.)
В любом перечне великих атлетов перст истории останавливается на имени Горди Хоу дольше, чем на любом другом. Почти пять десятилетий этот опровергатель закона средних величин хотел лишь того, чего мог добиться. А добился он многого, о чем свидетельствуют столбцы и колонки чисел и точные цифры, называемые статистикой.
Целых тридцать два года, начиная с молодых лет в Детройте до последнего «ура» в Хартфорде, когда зрители выражали свою благодарность последнему представителю ушедшего поколения, Хоу доказывал ошибочность календаря.
Этот хоккейный титан, весивший 93 килограмма в 1946-м, когда он вломился в НХЛ, и 93 кг в 1980-м, когда он оставил спорт, побил все существующие в хоккее рекорды, набрав больше всех очков, передач и голов, проведя более всех игр и даже получив наибольшее количество швов и серьезных травм. Цена ему настолько велика, что премьер-министр Канады называл его «Мистер Хоккей», а Бобби Халл признавал: «Мне хотелось бы обладать половиной достоинств Горди».
Тренеры НХЛ называли Хоу «самым умным игроком, самым лучшим распасовщиком, самым лучшим дриблером». Но наиболее важным компонентом его гения была грубость. Как сказал когда-то один из соперников: «У него было все, чем должен был обладать идеальный хоккеист. Он говорит негромко и задумчиво. Но он же является самым коварным, жестоким и подлым игроком, какого я когда-либо встречал в хоккее».
Едва появившись на льду, крутой, словно яйцо, молодой игрок детройтского клуба «Ред Вингз» проявил себя в хоккейной войне не хуже, чем турецкое войско в Европе. Наконец удовлетворенный тренер Джек Адамс решил, что видел довольно, и сказал своему юному правому краю: «Хорошо, парень, ты уже убедил всех в лиге. А теперь покажи мне, что ты умеешь играть в хоккей».
И Хоу несколько поумерил свою агрессивность, хотя не был сторонником пацифизма, орудуя своей клюшкой или локтями, причем новообретенная манера игры принесла ему в среде хоккеистов-соперников прозвище «Мистер Локоть». Одним из игроков, лучше многих запомнивших эту манеру, оказался Фил Эспозито, столкнувшийся с благородным Хоу в одной из первых своих игр. «Я играл за "Чикагский Блэк Хоукс", и мы приготовились к вбрасыванию, – вспоминал Эспо. – Я поглядел на него, и он сказал что-то вроде: "Привет, малец"». А потом, после того как шайба была вброшена, Хоу без малейших колебаний выставил свой локоть, угодивший прямо в челюсти «мальца», что стоило новичку нескольких передних зубов.
Скоро распространилась молва, что к Хоу не менее опасно приближаться, чем к железнодорожному переезду. Вай Стасюк, прежний тренер «Филадельфия Флайерс», утверждал, что за годы своих выступлений Хоу создал для себя «рабочее пространство», которое позволяло ему «кататься по полю как бы в невидимой стеклянной трубе. Он дал всем понять, что не любит людей, которые приближаются к нему ближе, чем на три фута».
«И знаете что? – говорил Стасюк. – Никто не осмеливается на это».
Хоу устремлял свой взгляд прежде всего к воротам, нимало не заботясь о тех игроках, которым хватало глупости подъезжать к нему. А когда он концентрировался на цели, он становился величайшим мастером среди всех игравших в хоккей.
Точно отмеряя каждое движение, Хоу не спеша скользил по полю, отрывистыми движениями направляя вперед свой обманчиво плотный корпус и маскируя покатыми плечами размер своего древоподобного тела и толстую, как пень, шею. Его ледяная сдержанность была такова, что бесстрастные глаза Хоу как бы смотрели в одну точку, будь то угол, который нужно было выиграть у защитника, партнер, открывающийся для передачи, или сами ворота. И потом единственный в истории НХЛ «обоерукий» спортсмен, который мог с равным успехом вести шайбу и бросать по воротам и правой, и левой рукой, сделав паузу в какую-нибудь наносекунду, выстреливал, и клюшка ударяла по шайбе, словно морской прибой по береговому песку. И подобный набор невероятных дарований заставил многих называть Хоу «величайшим игроком в истории НХЛ».
Однако дарования эти так и могли бы остаться скрытыми. За свои первые три года в НХЛ Хоу забросил всего 35 шайб, более интересуясь навязыванием своей воли соперникам, чем отправлением шайбы в сетку. Но потом, когда тренер вынужден был приказать ему «играть в хоккей», гроза, которая собиралась столь долго, наконец разразилась, и в сезоне 1949/50 года Хоу забросил 35 шайб и сделал 33 голевые передачи. Однако неслыханное, непредвиденное и огромное несчастье в играх плей-офф в конце сезона едва не положило трагический конец его карьере.
Это произошло в первой игре серии плей-офф против «Мейпл Ливз» (Торонто). Когда Тед Кеннеди из «Мейпл Ливз» подъехал к средней линии, Хоу быстро бросился навстречу ему. Кеннеди, приближавшийся к бортику и опасавшийся, что быстро приближавшийся Хоу размажет его по ограждению, поднял клюшку. Она попала Хоу прямо в глазницу, вывернув глаз. Он рухнул на лед и врезался головой в бортик. Спортсмен в тяжелом состоянии был доставлен в госпиталь с переломами костей черепа и тяжелой мозговой травмой, жизнь Хоу находилась в опасности. «Мне просверлили дырку в черепе, чтобы снять давление», – вот и все, что запомнил Хоу. Вопрос стоял не о том, будет ли он снова играть в хоккей, а останется ли в живых. Но Хоу проявил удивительную способность к выздоровлению и уже в следующем году вернулся в спорт, чтобы стать лучшим бомбардиром лиги. Но по сей день в качестве памятки о случившемся он моргает как человек, только что пробудившийся от полуденного сна, отчего некоторые зовут его Мигуном.
Это была всего лишь первая из травм, полученных этим удивительным представителем рода людского за его продолжительную карьеру, продемонстрировавшую его способность как получать травмы, так и одолевать их.
После этого Хоу продолжал играть за «Ред Вингз» полные славы двадцать пять лет, еще пять раз став лучшим снайпером НХЛ, он шесть раз был назван самым ценным игроком лиги и рекордные двадцать один раз входил в число «Всех Звезд». Просидев один год на скамейке запасных в качестве вице-президента «Ред Вингз», Хоу, чьи рефлексы всегда отвечали на вызов, начал при виде хоккея «истекать слюнкой, словно собака академика Павлова при виде пищи» и, получив возможность сыграть вместе со своими двумя сыновьями, подписал контракт с «Хьюстон Аэрос», клубом Всемирной хоккейной ассоциации.
Однако сорокапятилетний Хоу подписывал свой новый контракт совсем не для того, чтобы его выносили на поле по торжественным случаям, словно королевские бриллианты. Он вернулся, чтобы играть. И он играл, да так хорошо, что сделался самым ценным игроком ВХА, набрав сто очков, а пасы сыновьям дали ему столько голевых передач, сколько не было у него за всю карьеру. Шесть лет спустя он все еще играл – на сей раз в «Хартфорт Уэйлерс», НХЛ, и в возрасте пятидесяти одного года он вновь появился в игре «Всех Звезд».
Горди Хоу, которого не кто иной, как Бобби Халл, назвал «величайшим игроком в истории хоккея», был к тому же долгожителем в спорте – и не только хоккея, но и всего спорта.
МАРТИНА НАВРАТИЛОВА (родилась в 1956 г.)
Длиннее правления Мартины Навратиловой на корте в качестве самовластной царицы тенниса было, пожалуй, разве что ее имя. Но еще дольше длится ее популярность. И еще более продолжительным был ее путь наверх из родной Чехословакии. Ибо в этой стране началась история этой самой выдающейся из всех теннисисток, если не из всех спортсменок вообще.
Ее история, как и положено, начинается с самого рождения. Мартина Субертова появилась на свет в Праге, Чехословакия, стране, названия которой англоязычному человеку и не выговорить, и не написать без ошибок. Мартина потом переехала в Ревнице, где в детские годы начала играть в теннис и приняла фамилию своего отчима, Мирослава Навратила, добавив к ней окончание женского рода – «ова».
Ее первым тренером был Иржи Парма, игравший в составе команды Чехословакии на Кубке Дэвиса, который говорил своей ученице: «Работай усердно, Мартина. Соревнуйся всегда, когда предоставляется такая возможность. Повидай мир. Только спорт позволит тебе путешествовать».
И она отправилась в путешествие к новым мирам, пользуясь своей теннисной ракеткой в качестве паспорта. В первой поездке в Соединенные Штаты, в начале 1973 года, Мартина встретилась с лидировавшей в мировой классификации Крис Эверт. И хотя Эверт «победила меня 6:3, 7:6… или 7:6, 6:3… 5:4 на тай-брейке, я сказала себе, "…если я способна так сыграть, впервые выступая против лучшей в мире теннисистки, значит, в следующий раз…"»
Она описала в своей автобиографии свои первые впечатления от Америки: «…насколько дружелюбны американцы. С ними ты можешь быть честной и искренней. Я всегда ощущала, что могу быть собой, настоящей Мартиной, с первого проведенного в Штатах дня».
Кроме того, она познакомилась с теми учреждениями, которые хитроумные американцы используют для насаждения плохого пищеварения в стране, – ресторанами быстрого питания. Как и всякий обычный молодой человек, она полюбила «биг маки», чипсы, молочные коктейли и прочие изыски системы быстрого питания, столь любезные нёбу новобранца. И через несколько вояжей в новый для нее мир Америки и быстрого питания Мартина приобрела облик особы, более интересующейся газетной колонкой, рекламирующей рестораны, фигуру совсем не теннисную, а такую, которую теннисный обозреватель Бад Коллинз именовал «Большой и весомой надеждой».
Однако Мартине скоро предстояло сменить свой рацион, и вместо «фаст фудс» вкушать победы в турнирах. На следующий год она завоевала свой первый победный приз в США, выиграв турнир в Орландо, Флорида, и заслужив несколько строчек в газетах вокруг фотоснимка. Юная чешка, никого не знавшая вокруг и располагавшая разве что небольшим количеством английских слов, не знала, как выразить переполнявший душу восторг. Сперва она запрыгала от радости, потом произнесла несколько звуков, складывавшихся в слова загадочного языка, перемежавшиеся восторженными восклицаниями, а потом, не имея человека, с кем можно было бы разделить свою радость, обняла фонарный столб – совсем как малыш, решивший обнять рождественскую елку. Такова была закуска, поданная перед предстоявшим ей пиршеством побед.
В следующем году она победила в Открытом первенстве Франции – в женских и смешанных парах, заработала более 119000 долларов, а журнал «Теннис» назвал ее «новичком года». Но более всего привлекали к себе внимание ее свободный дух и свободная мысль. К этому времени Мартина почти полностью «вестернизировалась», и вкусы ее возвысились до гамбургера и броских нарядов – в том числе того, что был на ней во время Открытого первенства США 1975 года, платья, придуманного специально для нее Тедди Тинлингом, знаменитым теннисным модельером, яркий цветастый рисунок которого Мартина назвала «соответствующим ее бурной натуре!»
Поэтому, когда проиграв Эверт в полуфинале Первенства США 1975 года, она попросила политического убежища, никто не удивился. Некоторые видели причину такого решения в том, что власти ее родной Чехословакии вычитали из ее заработков слишком большой процент, а Мартина находилась на самом пороге расцвета и понимала, что сумеет зарабатывать в год более 200000 долларов. Другие, в том числе ее добрая подруга Крис Эверт, с которой Мартина «много разговаривала», полагали, что чуткая Мартина просто хотела остаться в Америке, где, как выразилась сама она, «можно быть собой». Но как бы то ни было, прошение было удовлетворено, и рвущаяся вперед чешка стала и самой доминирующей теннисисткой в женском теннисе.
Мартина, похудевшая на особой диете, начала растянувшуюся на следующие три года серию побед, начав с Уимблдона 1978 года в одиночном разряде и добившись первой из своих восьми Уимблдонских корон, шесть из которых добыты самым беспрецедентным образом – одна за другой.
Ее подавляющая воздушная игра казалась почти анахронизмом на фоне многочисленных спортсменок, действовавших в основном на задней линии. Сокрушительная подача слева осуществлялась движением, столь красноречивым по вложенной в него энергии, что производила впечатление взрыва, способного разнести пол-улицы, а игра возле сетки скорее напоминала создание картины или кружева. Легким движением она посылала мяч в обводку, заставляя соперницу мчаться за ним, как преследуемый собаками заяц. Она навязывала свою волю буквально каждой из встречавшихся с нею теннисисток.
Ну, почти каждой. Потому что единственной теннисисткой, которую Мартина все не могла победить, оставалась Крис Эверт, доминировавшая в счете их личных встреч. Стремившаяся к совершенству и никогда не остававшаяся удовлетворенной, Мартина выражала свое недовольство собственными ошибками на корте жалобными возгласами «ну давай» или называя себя «идиоткой», или ударяя себя ракеткой и тем самым наказывая за несоответствие собственным высоким нормам. Постоянный самоанализ заставил ее искать пути к совершенству вовне себя, и Мартина наняла легендарную баскетболистку Нэнси Либерман, чтобы та научила ее поведению и, что более важно, использованию методики на корте.
А потом, после физических тренировок, которые включали в себя поднятие тяжестей, Мартина, после двух с лишним лет неудовлетворительных выступлений, возвратилась к теннисным сражениям. В 1982-м она сделала для себя победы в теннисных турнирах делом привычки и выиграла 90 поединков, проиграв только три. В следующем году Мартина была практически непобедимой и, вырвавшись из-под власти законов средних чисел, победила в 86 из 87 матчей (единственное поражение нанесла ей Кати Хорват в четвертом круге Открытого чемпионата Франции).
Начиная с Уимблдона в 1983 году и вплоть до Первенства Австралии в 1984 году Мартина победила в шести турнирах «Большого шлема», одержав при этом подряд 74 победы. Кроме того, с апреля 1983-го до июля 1985-го вместе с Пам Шрайвер она выиграла подряд 8 чемпионских титулов в женском парном разряде, проведя при этом 109 встреч. Ни один из игроков не доминировал на корте в той же мере, как это делала Мартина Навратилова в те годы.
И болельщики, видевшие в ней прежде горячащуюся неудачницу или, хуже того, «бешеную сосиску» и дразнившие ее подобным образом, теперь слетались на корт, как голубки, чтобы приветствовать каждое ее движение, ее выдержку, любовь к игре и гуманность.
В девяностые годы, время взлета ее карьеры, когда она вернулась, чтобы сыграть в той укрепленной художественной галерее, которая зовется «Форест-Хиллз», болельщики приветствовали ее как оперную диву. Поддержавшие ее в начале пути, приветствовавшие во время побед, теперь, перед завершением ее карьеры, они выражали ей свою благодарность. Джимми Коннорс, разделявший общий восторг, сказал о Мартине: «Ее карьеру повторить по силам немногим… что там, наверное, совсем некому».
Долог был спортивный путь Мартины Навратиловой, однако и наград на нем она получила столько, сколько в истории спорта удавалось немногим.
УОЛТЕР ПЕЙТОН (1954—1999)
Уолтер Пейтон принадлежал к жестокосердному городу Чикаго – «городу широких плеч», если вспомнить строчку из Карла Сэндберга[25]. Ибо и сам Пейтон был жестокосердным атлетом, закатав рукава и поплевав на ладони отправившимся на свою работу и честно трудившимся не покладая рук. Тринадцать лет он влачил на своих широких плечах всю команду «Медведей» – дольше, чем любой другой герой «Медведей», например Ред Грейндж, Бронко Нагурски, Сид Лукман, Билл Османски, Джордж Бланда, Рик Касарес, Гейл Сэйерс, и в качестве игрока даже дольше, чем сам «Папа-Медведь» – Джордж Халас.
Однако Уолтер Пейтон также принадлежал и к чикагской улице, где все куда-то мчатся. И в этом сокрыт секрет его успеха, ибо на самом деле Уолтер Пейтон состоял из двоих слепленных воедино людей.
Один из Уолтеров Пейтонов был отчаянным, карающим за малейшую ошибку раннером, бесстрашно атакующим линию защиты, прибойной волной, мощностью в одну человеческую силу, налетавшей на любые выраставшие перед ним скалистые горы, тут толкнувшей, там переступившей и, наконец, плеснувшей в спину одному или двум из 110-килограммовых линейных, укладывая мяч на траву. Другой был самым изобретательным из всех живших на свете раннеров, вращаясь, словно вышедшее из-под контроля поливальное устройство, он разбрасывал таклеров (игроков, отбирающих мяч) с легкостью меняющей кожу змеи и вдруг, переключив скорость и сделав несколько искусных нырков, припускался бежать к голу. И такой и другой Пейтоны предъявляли суровые требования у защитникам, вынужденным приглядывать и за входом в кафе, и за собственным зонтиком, и не имевшим никакого представления о том, от какого из Пейтонов следует защищаться.
Однако наиболее существенной компонентой гения Пейтона являлось совсем другое. Это было его невероятное чувство равновесия, достойное разве что Летучего Валленды[26].
Это совершенное чувство равновесия обнаружилось сперва еще не в форме «Медведей» и даже не в форме крошечного колледжа города Джексон, где он впервые проявил свои потенциальные таланты. Впервые его можно было заметить во время показанной по национальному телевидению передаче «Поезд души», где юный Уолтер Пейтон, которого тогда называли «сладеньким», станцевал на руках под музыку какой-то модной тогда песни.
Начиная с самого колледжа, Пейтон побил больше рекордов, чем когда-либо показывали в «Поезде души». Этот 180-сантиметровый и 92-килограммовый богатырь, умевший ходить на руках и летать, пользуясь ногами, занес в книгу рекордов НКАА свой результат – 66 заносов и 464 очка.
Захудавшие «Медведи» настолько были лишены всякого таланта и перспективы, что к концу сезона 1974 года хозяева команды насчитали на стадионе всего 18802 болельщика при 36951 пустом месте и решили перевернуть всю землю, чтобы отыскать кирпич, на котором можно будет соорудить новое здание. И взяв в первом круге драфта 1975 года Пейтона, значившегося в списке четвертым, они такой кирпич отыскали. Первый год Пейтона был вовсе не плох по «медвежьим» стандартам, но результаты его едва ли могли бы стать основанием для легенды, так как он заработал 679 ярдов на 196 переносах при одной пропущенной игре, единственной, которую он пропустил за всю свою тринадцатилетнюю профессиональную карьеру.
Если кто-то и считал «Медведя» уснувшим, поскольку рева его более не было слышно, сезон 1976 года заставил одуматься. Ибо за тот сезон не блиставшее разнообразием нападение «Медведей» состояло из Пейтона, бегущего на правом краю, Пейтона, бегущего на левом краю, и Пейтона, бегущего по центру, и он самым милым образом набрал 1390 ярдов, 34 процента от общего результата «Медведей», став лучшим во всей Национальной футбольной конференции.
Но 1976 год был только намеком на грядущие события. Уже в 1977-м журнал «Спорт» написал: «О. Дж. Симпсон бегал мимо старушек в аэропортах, а Пейтон – это настоящий футбольный премьер».
Если у кого-то еще оставались сомнения в отношении того, что Пейтон, как было объявлено, действительно является «настоящим футбольным премьером» НФЛ, сомнениям этим было суждено рассеяться в десятой игре сезона 1977 года – в игре против «Викингов» Миннесоты и их хваленой обороны, «Сиреневых Людоедов», когда простуженный Пейтон рвал, таранил, мчался, набрав рекордные 275 ярдов в одной игре. После встречи защитник «Викингов» Карл Эллер наконец сумел остановить Пейтона, чтобы пожать ему руку, и совершил при этом то, чего защита Миннесоты так и не сумела сделать за всю игру.
Но остановить Пейтона не удавалось не только Эллеру и «Викингам». Похоже было, что командам-соперницам нужен какой-нибудь счетчик Гейгера, чтобы отыскать его, и сетка, чтобы остановить. «Я не знаю, есть ли способ остановить его», – жаловался тренер команды Грин-Бея Барт Старр, после того как переносной пожиратель по имени Пейтон сожрал его «Упаковщиков». Этого явным образом никто не мог сделать, так как Пейтон в среднем набирал по 1307 ярдов за сезон в первые три года своего выступления в НФЛ, показав высочайший результат во всей истории лиги, а потом 1000-ярдовые сезоны замелькали как дорожные знаки за окошком машины, добавив сперва 1395, а потом 1610 ярдов к растущей сумме, чего было более чем достаточно, чтобы войти в сборную НФЛ семидесятых годов.
Пейтон продолжал «бесчинствовать» на лужайке, совершая свои подвиги, казалось бы, в совершенно непринужденном стиле. Однако легендарная сила его ног не была даром одной лишь природы он работал над нею, и работал весьма усердно. Еще с детства, когда он бегал вверх и вниз по склонам холмов, чтобы укрепить ноги, его ежедневной целью являлась тренировка мышц ног и туловища. Он сам говорил, что «чем сильнее я становлюсь, тем больше могу пробежать ярдов по ходу игры. Это как бить молотом о молот рано или поздно на одном из них появится щербина». И щербину эту в игре обыкновенно обнаруживал не Пейтон. Добавим к этому железную руку, которая, как утверждал один из товарищей по команде, «подобно лишенной отдачи винтовке уложила наповал многих защитников», умение врезаться в таклера, пытающегося остановить его, и мы получим великолепно подогнанную голевую машину.
Но, честно говоря, Уолтер Пейтон был чем угодно, но только не машиной. Уже скупая недвижимость, он продолжал играть с увлеченностью ребенка на детской площадке. И такой и была для Пейтона эта игра – забавой, развлечением, возможностью упасть на землю и подняться с нее, с детским энтузиазмом оказаться в самой середине схватки. Этот энтузиазм был заметен, и когда в перерывах между таймами Пейтон руководил приветствиями стадиона, или когда испускал свой нечеловеческий вопль во время командных встреч. Или когда поваленный, он на дюйм проталкивал мяч вперед, – хитрость, с помощью которой он приплюсовал себе около 100 ярдов за всю карьеру. Или даже, как в детские дни, проходил на руках 50 ярдов вокруг футбольного поля.
На своем пути к рекорду всех времен по заносу Пейтон все время шлифовал свой шедевр, накладывал все новые и новые слои красок, перенося мяч над линейными, проталкивая под ними и обнося вокруг – сезон за сезоном одолевая более 1000 ярдов. И увлекая за собой «Медведей». В 1975 году ставки на команду, в которую он поступил, составляли 4 к 10, в 1985-м они были уже 15 к 1. А «Медведи» стали обладателями «Супер Чаши». Но если плоды победы достались «Медведям», слава ушла к Уолтеру Пейтону, атлету, исполнившему на футбольном поле наказ родителей, учивших его нехитрому принципу: «Что бы ты ни делал, старайся сделать свое дело лучше всех».
ШУГАР РЕЙ РОБИНСОН (1921—1989)
К нему прилипло имя, впервые названное Джеком Кейси, который, увидев стройного молодого боксера на ринге зала «Салем Кресчент» в Нью-Йорке, обратился к менеджеру команды Джорджу Гейнфорду со словами: «Какого сладкого бойца ты нашел». «Сладкого как сахар», – проверещал Гейнфорд для потомства. Так появился на свет «Сахар» – Шугар, часть имени Рея Робинсона.
Вторая часть его имени – Робинсон также образовалась вполне честным образом. Или достаточно честным. Ибо в те дни, когда в полном расцвете были подпольные бои (производившиеся без лицензии в небольших клубах), этот молодой человек, обычно выступавший под собственным именем (Уолкер Смит) или звавшийся Смитти среди друзей, однажды взял взаймы любительскую карточку у приятеля, носившего имя Рей Робинсон, и, начиная с этого вечера, превратился в того Рея Робинсона, который станет «Величайшим фунт-за-фунт бойцом в истории бокса».
Робинсона нельзя определить одним словом. В боксе он был чем-то вроде Расемона – всякий видел в нем что-то особое. Он мог нанести нокаутирующий удар, отступая; на нем не было швов, не было дефектов; его левая, всегда находившаяся наготове, описывала удивительно чистые движения; ноги работали лучше, чем у кого-либо из выходивших в ту пору на ринг боксеров; скорость и точность удара не имели себе равных и так далее, и так далее. На ринге он был чародеем, и в те редкие мгновения, когда его величию бросали вызов или, хуже того, лохматили его старательно напомаженные волосы, он превращался в Хемингуэево «изящество в опасности».
В первых сорока боях Робинсон оставался непобедимым и даже не потерял практически ни одного очка до сорок первого поединка с Джейком Ламотта в Детройте, когда его прямой маршрут к величию был искривлен поражением в 10 раундах по решению судей. Это решение он заставит их изменить целых пять раз. Робинсон продолжил свой путь, став чемпионом во втором полусреднем и среднем весе, проиграв при этом из первых 123 своих боев лишь поединок с Ламотта, о котором уже упоминалось, но при этом одержав целых 78 побед нокаутом.
Однако если Робинсон представлял собой лишь шеллак на грубой шкуре спорта, боксом заправлял Международный комитет и группа личностей, для которых закон представлял только фигуру речи. И когда Робинсон отказался повиноваться их приказу проиграть Ламотта в шестом поединке, названном «Побоищем в День Святого Валетина» и навеки запечатленном в фильме под названием «Яростный Бык», ему пришлось уехать из Штатов и перенести свое дело в Европу. Сахарный Рей отправился на старый континент в первом классе, в сопровождении достойного его имени антуража, включая всего по паре, словно у Ноя – двух парикмахеров, двух шоферов и несколько пар прочих прислужников. На одной из остановок в своем турне он уступил титул чемпиона в среднем весе британцу Рэнди Терпину, чтобы отобрать назад три месяца спустя. Сахарный Рей еще три раза возвращал себе временно уступленный кому-нибудь титул.
Проиграв жаре и Джои Максиму в беспрецедентной попытке завоевать звание чемпиона среди полутяжеловесов за один вечер, который превратил его в побуревший кочан латука, Робинсон ушел из спорта в связи с отсутствием возможностей и противников. Но если прав Джон Апдайк, сказавший: «Отставка от дел чуточку подобна смерти», Робинсон, наверное, умирал тысячу раз, потому что он вернулся назад, чтобы оспорить свой титул у Бобо Олсона и провести классические по сценарию бои с Джином Фуллмером и Кармен Базилио на закате карьеры, доказывая этим, что великие спортсмены могут возвращаться вновь и вновь.
ДЖО ДИ МАГГИО (1914—1999)
Джо Ди Маггио – на поле он был легок как сандвич с огурцом. Концентрируясь на каждом движении, Джо предпринимал осознанные действия с неосознанной – и необыкновенной – легкостью. Ничего надуманного, никакой игры на публику, представьте себе, только длинные скользящие шаги по середине зеленой лужайки, и вот мячик исчезает в его раскрытой перчатке. С битой в руках, по словам Боба Феллера, «лучшего, чем он, просто не существовало»: ноги широко расставлены, бита недалеко от плеча, сильные, быстрые запястья, замах, как из учебника, и безупречный удар, проносивший биту по безупречной плавной дуге. Кейси Стенгель, видевший всех, сказал: «Джо за всю карьеру ни разу не ошибся при ударе на базу. Лишь один раз он был выведен на дополнительную базу, и то благодаря судейской ошибке». Короче говоря, по словам того же Кейси: «Рядом с ним все прочие игроки казались водопроводчиками».
Однако если все мнения о мастерстве Ди Маггио сложить концом к концу, до вывода они все же не дотянутся. С одним-единственным исключением: его 56-игровая голевая серия, являющаяся одним из великих достижений бейсбола и личным памятником самому атлету.
Все началось в 1933-м, когда Винс Ди Маггио привел на просмотр к «Тюленям» из Сан-Франциско своего младшего брата. Этот «братец» настучал 0,340, совершил максимальное в лиге число пробежек – 169 и поставил рекорд Тихоокеанской Береговой лиги, добившись результата в 61-й кряду игре.
Три года спустя Ди Маггио перешел к «Нью-Йоркским Янки», которые лишь однажды выигрывали вымпел за последние семь лет. И он не просто перешел в эту команду, он сделал ее командой-победительницей, выведя «Янки» в мировую серию уже на первом году своих выступлений. Год спустя, в 1937-м, он набил 0,346 и возглавил список лиги по числу пробежек на базу, результативных пробежек и среднему числу удара. А «Янки» вновь выиграли мировую серию. В 1938-м он добился 0,324, а «Янки» опять оказались победителями мировой серии.
Нью-Йорк – такой город, который создает человеку репутацию выше самого из высоких небоскребов. К 1939 году популярность Джо вырвалась за пределы Нью-Йорка. Его классические черты, симпатичное лицо с римским носом появились на обложках нескольких национальных изданий, включая журнал «Лайф»; его имя замелькало в заголовках ежедневных газет; а его достижения сделались предметом пристального интереса любителей бейсбольных деликатесов.
Карта поездок команды начала совпадать с картой его турнирных достижений, и в 1939-м человек, которого спортивные обозреватели называли «Клиппером Янки», «Потрясающим Джо» или просто стариной «Джо Ди», возглавил список Американской лиги по бэттингу со средним показателем 0,381 и заслужил приз самого ценного игрока. И отнюдь не случайно «Янки» в четвертый раз победили в мировой серии за те четыре года, что он провел в команде.
«Янки» финишировали вторыми в 1940-м, но не по вине Ди Маггио, который победил в бэттинге второй раз со средним показателем 0,352. Однако 1940 год следует назвать годом подготовки Джо Ди Маггио к своему величайшему году – году, в котором он был результативен в 56 играх подряд, году, в котором его имя прочно заняло место в заголовках газет, гипнотизируя страну как ни один атлет, с тех пор как Бейб Рат совершил 60 пробежек на базу за четырнадцать лет до того.
Но если 1941 год был его годом, то 1949 год был годом его триумфа. В том году Ди Маггио, измученный колющей болью в пятке, в первых шестидесяти пяти играх сезона не участвовал. А потом, одним солнечным июньским утром, после двух с лишним проведенных в домашнем заточении месяцев за зализыванием болячек, Ди Маггио вдруг обнаружил, что боль, мешавшая ему сделать столь простое дело, как наступить на ногу, вдруг исчезла. Первые три игры, в которых имя Ди Маггио было занесено в бэттинг-лист «Янки», состоялись против «Бостонских Красных Носок» на их родной площадке в Фенвей-парк. И по ходу этого сурового, растянувшегося на три игры испытания Ди Маггио нанес всего лишь четыре метких удара по базе, совершил девять пробежек и набрал еще пять очков, заново переписав легенду о Джо Ди Маггио своей битой, и ею же принес «Янки» три победы в упорной битве за призовое место.
В 1950 году, уже в более типичном для Ди Маггио сезоне, он возглавил список лиги по среднему количеству попаданий и финишировал в числе пяти лучших. Но после 1951 года, когда его статистические показатели свалились до самого низкого уровня за всю тринадцатилетнюю карьеру, он убрал свою биту в чемодан с нафталином, выразив свое мнение следующим образом: «По-моему, я достиг уже той стадии, когда ничем уже больше не могу помочь своему клубу, тренеру, товарищам по команде и болельщикам». И сказав так, он с достоинством откланялся.
История игры и почитатели по-прежнему продолжали делать из Джо Ди идола и божка, назвав его в связи со столетием бейсбола «величайшим из живущих игроков». Чары Ди Маггио не рассеивались, так как вскоре после ухода с поля, сочетая оба любимых нацией способов времяпрепровождения, он женился на легендарной кинозвезде Мэрилин Монро, с редким юмором заметив, что «так-то оно лучше, чем гонять по полю с Джо Пейджем». Брак оказался недолгим, хотя и подарил нам один из величайших анекдотов о бейсболе: когда Мэрилин вернулась из Кореи, где развлекала солдат, она принялась со вкусом рассказывать: «Джо, ты никогда не слыхал подобных оваций». И Ди Маггио ответил: «Я?.. Ну что ты, слыхал…»
Так и было – тринадцать лет и все последующие годы. Джо Ди Маггио возвел себе монумент не похвальбой и не бравадой. Игрок командный и великий, он построил памятник себе способом старомодным – мастерством, честностью и внешне незаметным, но упорным трудом.
БОББИ ДЖОНС (1902—1971)
Одной из самых интересных сторон карьеры Бобби Джонса является проявлявшаяся им в первые семь лет невероятная нестабильность, поскольку он то ослепительно вспыхивал, то погасал, словно искрящий электрический контакт. Но Джонсу были отпущены фараоновские семь тощих и семь тучных лет во всем их единстве. Об этом и наш рассказ – о внезапной сенсации, хотя для того, чтобы она родилась, потребовалось семь тощих лет.
Джонс впервые появился на национальной сцене в 1916 году. Четырнадцатилетний мальчишка с плотным телом, покатыми мускулистыми плечами, крепкими широкими запястьями и крупным лицом молодого южного джентльмена, что как раз и соответствовало действительности, поскольку он был родом из Атланты, Джорджия. Юный Бобби (он терпеть не мог этого имени, предпочитая ему краткое «Боб») играл в гольф с пяти лет. Его семья жила как раз неподалеку от площадки для гольфа в Атланте, и мальчишка, еще не понимая, что делает, начал баловаться с мячиком, конечно старым, и клюшкой – естественно укороченной. К семи годам он уже вовсю махал клюшкой, в девять стал чемпионом клуба, а в двенадцать посылал мяч на 240—250 ярдов, набирая 70 очков.
Всего за год перед первым появлением молодого Бобби Джонса на национальной арене Грантленд Райс, тогда являвшийся ведущим спортивным обозревателем страны, стоял, наблюдая за юным чудом в компании Элии Смита и Джима Барнса, двух прежних победителей Открытого чемпионата. На глазах троицы Джонс разыграл начало, могучим ударом послав мяч на какую-то давно забытую лужайку. Проследив за полетом снаряда, приземлившегося в десяти ярдах от лунки, они заметили, как отброшенная разочарованным юношей клюшка ударяется о ствол дерева. «Как ни жаль, – вспоминал Райс слова Смита, – но из него не получится настоящего гольфера… слишком темпераментен». Райс был вынужден согласиться: «Этот единственный недостаток может оказаться слишком весомым. Если он не научится владеть собой, то никогда не научится играть в гольф так, как способен это делать». Но прошли годы, прежде чем Джонс научился управлять собой так же, как и своими клюшками.
Когда Джонс появился в Филадельфийском клубе крикета «Мерион», чтобы впервые выступить в национальном любительском первенстве 1916 года, где он произвел фурор среди публики, напомнив Джекки Куганеску своим голубым беретом, голубыми глазами и победоносной улыбкой. Однако в его манерах не усматривалось ничего привлекательного, южным привычкам соответствовал южный же темперамент, проявлявший себя, в частности, в швырянии клюшки. Его противником в первом круге был Эбен Байерс – бывший чемпион среди любителей в 1906 году, и тоже имевший привычку чуть что запускать клюшкой в дерево. Их матч превратился в состязание скорее не в меткости, а в норове, и Джонс победил потому, что, как он сказал сам: «У Байерса раньше кончились клюшки».
На следующий день он победил Фрэнка Дайера. В третьем круге, играя с действующим чемпионом, Бобом Гарднером перед колоссальным скоплением публики, которое сделало бы честь и Дню Примирения[27], он держал в узде и свой характер, и меткость, пока не проиграл на тридцать первой лунке. Публика приветствовала каждый его меткий удар аплодисментами, вдруг вспыхивавшими и угасавшими. Подобная реакция стала типичной для матчей Джонса, начиная с этого круга и до финального матча 1930 года, состоявшегося в том же клубе, когда он завоевал «Большой шлем».
Несколько следующих лет Джонс продолжал бороться со своим характером как человек, казалось бы обреченный всегда становиться собственной жертвой. Однако цепочка должна была где-то окончиться, и это самое «где-то» оказалось открытым первенством Британии 1921 года. Показав поначалу среднюю, в общем-то, игру, он потратил пятьдесят восемь ударов на первые одиннадцать лунок, а потом забрал свой мяч. В боксе в подобных случаях выбрасывают на ринг полотенце; в гольфе это попросту непростительно. Особенно на открытом первенстве Британии, с его почтением к традициям гольфа, бытующим среди джентльменов. Джонсу надлежало усвоить этот урок и в свои девятнадцать лет стать мужчиной.
Но ему предстояло стать и чемпионом. И это наконец случилось в 1923-м на открытом первенстве США в «Инвуд Кантри Клуб», что на Лонг-Айленде, но лишь после того как катастрофическая двойная ошибка на семьдесят второй лунке заставила его участвовать в переигровке с крошечным шотландцем, Бобби Крукшенком. К восемнадцатой лунке на переигровке счет был равным. Наступила очередь Крукшенка, и он послал невысокий мяч, вкатившийся на неровное поле. Джонс ответил далеким ударом и попал на мягкое поле на краю неровного поля. И перед ним встал выбор: или остановиться перед водной преградой, или рискнуть и перебросить мяч через нее на край неровного поля. С дымящей в зубах сигаретой он решил рискнуть и забросил мяч на зеленое, послав его на 190 ярдов – в пределах 5 футов от колышка.
Так Бобби Джонс выиграл свой первый чемпионат. И, начиная с той поры, победы посыпались на него одна за другой. Джонс сражался только с полем.
Следующие восемь лет – «тучных лет», если вам угодно, Джонс установил эталон, так и оставшийся непревзойденным. Каждый год он побеждал хотя бы в одном из крупных американских турниров: на его счету четыре победы в открытом первенстве и пять в любительском. Столь высококачественный гольф в течение такого продолжительного отрезка времени не удавалось демонстрировать более никому.
В начале 1930 года Бобби Крукшенк сказал о Джонсе: «Он просто слишком хорош. Он поедет в Британию и выиграет там любительское и открытое первенство, а потом вернется сюда и победит в открытом и любительском чемпионатах. Он играет слишком хорошо, чтобы его можно было остановить». А потом Крукшенк подкрепил свое предсказание, заключив пари на 500 долларов, поставив 50 к 1 на Джонса в том, что тот выиграет так называемый «Большой шлем», который один из спортивных обозревателей назвал «Неприступным Четырехугольником Гольфа».
В 1930 году Британский любительский чемпионат был разыгран на историческом поле Королевского и Старинного клуба в Сент-Эндрюсе, и после восьми раундов упорной борьбы Джонс выиграл свой первый британский любительский титул. И вместе с тем первую часть «Большого шлема». Потом начались соревнования в Хойлейке, второй этап – Открытый чемпионат Британии. Особо не напрягаясь, он финишировал в двух фарлонгах от всех остальных. До цели оставалась половина пути, и пари Бобби Крукшенка начинало казаться вполне реальным.
Вернувшегося победителя приветствовали дома как истинного героя. В Нью-Йорк-Сити устроили один из патентованных парадов. Когда один из друзей Джонса поинтересовался у раздосадованного суетой полисмена о причине такого шума, тот ответил: «Это из-за какого-то поганого гольфера».
В итогах Открытого первенства США в Интерлахене возле Миннеаполиса никто не сомневался. Предоставив дело своей клюшке носившей имя «Бедовая Джейн»[28], он положил 40-футовый мяч в семьдесят вторую лунку, чего вполне хватило для завоевания чемпионского титула. Итак, из четырех титулов были завоеваны уже три, оставался всего один, и букмекер Бобби Крукшенка уже слышал шаги фортуны.
Поход за четвертым из титулов «Большого шлема» был легкой прогулкой, так как Джонс поставил рекорд в квалификационном раунде, а потом триумфально пронесся по полю; Джин Хоманс, его последняя жертва, проиграл 8 и 7. «Большой шлем» был завоеван в первый и в последний раз.
В возрасте двадцати восьми лет, не имея более непокоренных вершин, обеспечив себе место в истории, Бобби Джонс оставил игру. Бобби Джонс поднялся на самую вершину игры, оставив на память свой рекорд, который никогда не изгладится из памяти болельщиков.
ЭЛДЖИН БЕЙЛОР (родился в 1934 г.)
Дело в том, что у папы-Бейлора были часы. Золотые часы. Карманные часы. И если быть точным – часы фирмы «Элджин». «В честь этой фирмы он и выбрал мне имя», – утверждал Бейлор впоследствии. И это было вполне справедливо, поскольку в последующие годы Элджин Бейлор работал на баскетбольной площадке с точностью часового механизма.
Однако на то чтобы стать звездой, Элджину потребуется время. Родившийся в столичном округе Вашингтон во времена, предшествовавшие интеграции рас, юный Элджин остался незамеченным восточным баскетбольным сообществом, даже невзирая на то, что мог похвастать попаданием в городскую баскетбольную сборную. И тут вмешавшаяся судьба предложила ему окольный путь – через занятия футболом.
Случилось так, что один из старых приятелей Элджина, Уоррен Вильямс, отправился в небольшой колледж в Айдахо, чтобы учиться там и играть в футбол. Когда его спросили, не знает ли он на востоке других хороших футболистов, Вильямс ответил, что знает очень сильного игрока по имени Элджин Бейлор и что лучшего найти сложно – хотя весь футбольный опыт Бейлора ограничивался несколькими играми с приятелями за клуб «Ребята Северо-запада».
Итак, Элджин отправился в столичный город Колдуэлл, Айдахо, чтобы стать одним из 485 студентов колледжа. Оказавшись там через две недели после начала предсезонной подготовки, он сразу же выгрузился из поезда под дождь. После трех дней непрерывных дождей команда перебралась в спортивный зал, где Элджин играл в баскетбол вместе с товарищами по команде. Примерно на четвертый день, согласно воспоминаниям Элджина, тренер, отнюдь не случайно оказавшийся также тренером баскетболистов, подошел к нему и сказал: «А я и не знал, что ты умеешь играть в баскетбол». Бейлор ответил: «Но вы и не спрашивали». Тогда тренер, отлично понимавший, какой вид спорта обеспечивает наличие масла на его куске хлеба, спросил у Бейлора, не предпочтет ли он в таком случае баскетбол футболу. «Отлично, – сказал Бейлор. – Буду играть в баскетбол». На этом его футбольная карьера закончилась и началась баскетбольная.
Но фортуна еще не закончила свои дела с Элджином. Во всяком случае пока. Дело в том, что однажды вечером, после завершения своего первого сезона, когда Элджин ходил по коридорам спального корпуса, до внимательного уха молодого человека донеслось не что иное, как радиорепортаж о финальной встрече 1955 года НКАА между Сан-Франциско и Ласаллем. Бейлор уселся послушать репортаж, казавшийся таким ярким и наглядным. «Я читал о Томе Гоула и Билле Расселе в газетах, но слышать рассказ об игре по радио было все равно, что видеть ее собственными глазами, – вспоминал Бейлор. – Я буквально видел, как они перехватывали броски, подбирали отскоки и забрасывали мячи. Впечатление было настолько волнующим, что превосходило любую виденную мной игру. И слушая комментатора, я сказал себе: "А хорошо было бы поиграть в чемпионате НКАА (Национальной студенческой спортивной ассоциации США)"».
Этот полет мысли привел его к следующей идее: неплохо бы перевестись в колледж, предпочтительно на Северо-западе, где играют в большой баскетбол. Он разослал прошения, и желание его исполнилось – Элджин получил согласие университета города Сиэтла. И за следующие более чем три года Элджин привел «Вождей» к рекордным 66 победам при 21 поражении, его вихляющая манера вести мяч и невероятные броски из прыжка поражали зрителей.
На третьем году выступления реализовалась и другая часть желания Элджина: играть в чемпионате НКАА. Совершая ходы внутри ходов, Бейлор продолжал удивлять, изумлять и потрясать зрителей и вывел Сиэтл в соревнование, тогда еще не носившее имени «Финальной четверки». В полуфинальной встрече с командой штата Канзас он выкинул фокус, который его бывший тренер, Эл Брайтмен, назвал «самой прохиндейской штучкой из всех, которые я видел в его исполнении. Канзасец Боб Бузер шел на него головой вперед. Элджин стукнул мячом в голову Бузера, потом обвел его и отправился прямо к корзине. Он поступил так потому, что этого требовала логика мгновения. И он был прав». Элджин еще не раз оказывался «правым», и, хотя Сиэтл уступил Кентукки в финальной серии, он был назван самым ценным игроком турнира, забросив 135 очков в пяти играх. Учитывая общеамериканскую известность, это делало его первым кандидатом на повышение в классе в 1958 году.
«Миннеаполис Лейкерс» являлись тогда слабейшим звеном в НБА, команда балансировала на грани банкротства и полной неизвестности. Нищая, ничем не примечательная команда, ничем не блиставшая в сезоне 1957/58 года, могла похвастать лишь 19 победами при 53 поражениях. Команда нуждалась в любой помощи – и в первую очередь на площадке. И помощь эта явилась в лице Элджина Бейлора, подписавшего с больной «Лейкерс» контракт на значительную по тогдашним меркам сумму в 20000 долларов.
Бейлор прибыл в тренировочный лагерь «Лейкерс». Впоследствии он вспоминал свои тогдашние впечатления: «Мне никогда в жизни не приходилось видеть сразу столько рослых людей. В колледже можно увидеть одного-двух длинных парней, но они обычно не наделены необходимыми физическими способностями. А там, в тренировочном лагере, когда я увидел этих верзил, то усомнился в том, что сумею чего-то добиться. Но уже после первой тренировки я ощутил, что ничем не уступаю им».
Нет, он был лучше. Много лучше. Начиная с самой первой игры с «Цинциннати Ройялс», Элджин стал вносить погашающие платежи – с процентом – на вложение в него 20000 долларов, забросив 25 очков. В другой игре против «Ройялс» он набрал 55 очков, показав самый высокий результат того сезона в одной игре. Похожий отчасти на св. Витта и отчасти на св. Павла, он исполнял больше вариаций на тему, чем удалось бы придумать самому Мусоргскому[29], – шла ли речь о том, чтобы доставить мяч в корзину быстрее-чем-можно-прочесть-это-слово, или молниеносным финтом приготовиться к броску, или отдать пас партнеру по команде, или разразиться каскадом обводящих движений, он проделывал все это, подергивая головой, словно черепаха, убирающая голову под панцирь, – чтобы не вышло чего нехорошего.
Но если Бейлор являлся отличной машиной по забрасыванию мячей, то на подборе он работал не менее качественно. Нападающий ростом шесть футов пять дюймов (198 см), каким бы крепким он ни был, не способен раздвигать поднимающийся вокруг лес локтей и тел, подбирая отскок за отскоком, особенно если при этом приходится иметь дело с личностями, более похожими на великанов. Но именно это и делал Бейлор: раз за разом, упорно, с силой и расчетом, точной выдержкой и интеллектом. Его партнер по команде, Джим Кребс, мог только удивляться: «Он подпрыгнет, опустится, прыгнет снова. Я видел, как он подскакивал таким образом до четырех или пяти раз. И он умел выбирать момент. Такие люди, как я, полагались на блокировку. Но «Элдж» оказывался там, где надо в нужный момент».
В конце первого года выступлений Бейлор стал четвертым в лиге по результативности, в среднем набирая 24,9 очка за игру; третьим по подбору, при среднем числе 15,0 за игру; и девятым по передачам при показателе 4,1 за игру. Теперь пришло его время.
В 1959–60 годах Бейлор поднял свою среднюю результативность до 29,6 очка за игру, а потом в сезоне 1960/61 года и сами «Лейкерс» перебрались в Лос-Анджелес. Но подобная смена сцены вполне устроила Бейлора, быстро сделавшегося одной из самых ярких звезд города звезд – при его легких движениях и способностях плеймейкера. И конечно же результативности, достигшей максимума в игре с «Нью-Йорк Никс» (71 очко) и в среднем составившей 34,8.
К этому времени его тренер, Фред Шаус, называл своего подопечного «величайшим крайним среди всех, кто когда-либо играл в профессиональном баскетболе». Но даже «величайший крайний» не мог принести Лос-Анджелесу мировое первенство, и 1961/62, 1962/63 и 1964/65 годы «Лейкерс» проигрывали в финалах «Бостон Селтикс», команде, груженной баскетбольными талантами по самый фальшборт.
На матче открытия чемпионской серии 1965 года с «Балтимор Баллетс» Элджин извернулся для совершения броска в прыжке и повалился на площадку как марионетка с перерезанными веревочками, корчась от боли. Игроки на скамейке балтиморской команды услышали отчетливый хруст. Бейлор поднялся и попытался продолжить движение, но снова рухнул, извиваясь от сильной боли. Сказались 23445 минут профессиональной беготни по паркету – он надорвал верхнюю восьмушку коленной чашки.
Ему удалили часть коленной чашки, сухожилий и связок, и очистили колено от острых частиц кальция. Врачи держались с суровостью могильной плиты, местные газеты уже заказывали некрологи, но Элджин, закованный в гипс от лодыжки до бедра, старался подобно Шалтаю-Болтаю собрать себя воедино. И вновь стать Элджином Бейлором.
Если, как сказал однажды Томас Карлайл, гениальность можно определить как бесконечную способность терпеть боль, то в качествах Элджина можно не сомневаться, ибо он сумел вернуться назад в игру. Накачанный новокаином, этот человек, который сам называл себя «сказочным инвалидом», достиг в сезоне 1965/66 года немногого, по словам комментатора Чика Хеарна, «являясь бледной тенью себя самого». Но он гнал себя вперед, восстановив хотя бы власть над телом, если не движения, которые делали его уникальным.
Теперь человек по имени Элджин превратился в часы, нуждавшиеся, чтобы их заводили на год в течение двух недель. Но тем не менее каким-то загадочным образом он сумел вернуться в следующих двух сезонах, набирая в среднем по 26 очков за игру, и однажды вывел «Лейкерс» в новую неудачную финальную серию против «Кельтов».
После следующих двух сезонов песок в склянке его часов наконец подошел к концу. Боль нельзя было уже смирить даже новокаином. И следуя правилам чести, Элджин Бейлор, проведя четырнадцать лет на паркете, ушел на покой со следующими словами: «Я не хочу продлять собственную карьеру, не имея более возможности поддерживать тот уровень, который я установил для себя». А уровень этот выдержал испытание временем.
ЭМИЛЬ ЗАТОПЕК (1922—2000)
Представьте себе, если хотите, человека вечно недовольного, нахмуренного и насупленного, скривившегося, словно он только что проглотил какую-то гадость, язык выставлен изо рта, глаза просительно воздеты к небу, руки терзают живот на каждом вымученном шагу, и можете сказать себе, что увидели столь редкий образчик человеческой природы, как Эмиль Затопек.
Он бежал по дистанции, как написал один из обозревателей, «словно человек, терзаемый внутренними демонами». Его стиль, особенно потрясавший зрительский нерв, как будто должен был продемонстрировать, что Затопек умирал на каждом шагу. Как написал один из обозревателей, он напоминал «человека, сердце которого пронзили кинжалом».
Однако достижения Затопека были еще более удивительными, чем его стиль.
Затопек начал бегать – и гримасничать – на стадионах родной Чехословакии в достаточно зрелом возрасте – девятнадцати лет. В своем самом первом забеге на соревнованиях – на 1400 метров он финишировал с ничем не примечательным временем 4 минуты 24,6 секунды. Через несколько месяцев кованые сапоги зашагали по земле его родного отечества, и Затопек сменил шиповки на армейские сапоги, вступив в Чешскую армию, чтобы защитить свою страну от орд немецких захватчиков. Во время войны Затопек продолжал тренироваться, пробегая по утрам по меньшей мере десять миль, топая тяжелыми армейскими сапогами. А иногда и ночью – в тех же сапогах и с фонариком.
После войны, в 1945 году, Затопек решил доказать, что не тратил времени даром и проехал примерно три сотни миль на велосипеде из Праги в Берлин, пригласив себя самого на матч союзных войск по легкой атлетике. Ему велели топать восвояси и не пачкать чужие полотенца, но Затопек остался и победил на дистанции.
Его появление на международной арене состоялось в 1948 году на Лондонских Олимпийских играх, где он победил на дистанции 10000 метров спустя всего два месяца после своего первого выступления на ней и финишировал всего в полутора метрах за спиной победителя на дистанции 5000 метров на залитой дождем беговой дорожке. После этого соревнования началось его победное шествие по стадионам континента, почти всегда с рекордным временем на дистанциях от 5000 до 30000 метров.
А потом были Олимпийские игры 1952 года в Хельсинки, давшие миру самое выдающееся выступление бегуна во всей истории легкой атлетики.
Затопек начал свою серию с победы на 10000 метров, побив сразу два олимпийских рекорда – скорости и драматичности, измотав своих соперников, он выиграл у них примерно 100 ярдов.
Три дня спустя Затопек попытался установить дубль на стайерских дистанциях, не покорявшийся ни одному олимпийскому божку после финна Ханнеса Колемайнена, который выиграл золото на 5000 и 10000 метров еще в 1912 году. Обладая достаточной для этого силой и возможностями, Затопек решил развлечься во время предварительных забегов. Во-первых, видели, как он переговаривался с другими бегунами на последних кругах дистанции, причем вел, так сказать, живой монолог, во-вторых, когда становилось ясно, кто из остальных бегунов пройдет в следующий круг, он замедлял бег и позволял остальным четверым победителям обогнать себя – ну прямо коп, регулирующий дорожное движение.
Однако финальный забег оказался куда более серьезным мероприятием не только для Затопека, но и для всего мирового спорта. Так во всяком случае казалось. Одна из парижских газет вышла с заголовком: «Финал на 5000 метров? Он станет атомной бомбой Игр!»
Бегуны, собравшиеся на стартовой линии, успели добиться немалых достижений в настоящем и прошлом и им предстояло еще многого достичь в будущем. На беговой дорожке собралось едва ли не рекордное скопление талантов во всей олимпийской истории. С самого начала Затопек вместе с фаворитом из Германии Хербертом Шаде; франко-алжирцем Аленом Мимуном; Крисом Чатевеем, который впоследствии прославится как «кролик» Роджера Баннистера; и англичанином Гордоном Пири оторвались от группы, с полным безразличием к судьбе всех остальных. Круг сменялся кругом, лидерство в рыцарственной манере переходило от одного бегуна к другому, и уже казалось, что победить может любой из пятерых.
Колокол перед последним кругом прозвучал словно пушечный выстрел приступающей к сражению армии, и Затопек, с таким выражением на лице, словно боги уже успели крепко насолить ему, а теперь наконец собрались уничтожить, выдвинулся на первое место. Его примеру последовал Шаде. Потом на противоположной от финиша прямой сделал свой ход Чатевей, вышедший вперед и опередивший наседавших ему на пятки Мимуна и Шаде, отодвинув Затопека на четвертое место. На последней кривой Затопек, внешне являя собой самого утомленного, несчастного и негодующего на судьбу бегуна, понесся, в соответствии со словами одного из обозревателей, «как если бы ему в каждую шиповку подложили по скорпиону». Его красная майка раскачивалась пока за спинами остальных. Но каждый вымученный шаг выдвигал его вперед и наконец принес победу с отрывом в пять ярдов от финишировавшего вторым Мимуна и олимпийским рекордом 14:06,6.
Результат этот был и рекордом Чехословакии, и, можно сказать, дважды рекордом. С Олимпийских игр 1912 года никто не побеждал сразу на 5000 и 10000 метров. Теперь Эмилю Затопеку принадлежал дубль на обеих дистанциях, причем в обоих случаях с олимпийскими рекордами. Но он еще не закончил своих выступлений – ему предстояло добиться еще многого.
И даже очень многого. В тот же самый день, когда Затопек победил на дистанции 5000 метров, его жена Дана Затопкова завоевала золотую медаль в метании копья. С улыбкой на обветренной физиономии Затопек молвил: «В настоящее время личный зачет в Олимпийских играх семейства Затопеков составляет 2:1. Результат слишком шаткий. И чтобы сохранить свой престиж, я попытаюсь улучшить его в соревновании марафонцев». Однако на победу его рассчитывать всерьез не приходилось, так как Затопек никогда не бегал эту дистанцию.
Однако Затопек просто все хорошо просчитал, когда попытался посягнуть на беспрецедентный «хет-трик». Привыкнув к традиционным дистанциям, Затопек не смущался отсутствием или наличием публики; его тревожила только возможность существования таких стратегий бега, о которых он не знал, поскольку воды сии оставались для него неведомыми. Всегда интересным образом толковавший свой бег и соперников, Затопек решил следовать манере бегуна, которого он считал фаворитом, Джима Петерса из Великобритании, всего лишь за шесть недель до того показавшего лучший результат во всей истории марафона. Отыскав номер Петерса в утренних газетах, Затопек нашел его на стартовой линии, выделив из основного состава марафонцев, и представился. А потом держался за ним, словно хвост за кометой, поскольку Петерс с самого начала взял рекордную скорость.
Через шестнадцать миль Затопек, бежавший локоть к локтю с Петерсом, вывалив на щеку язык, повернулся к сопернику и спросил: «А не прибавить ли нам?» Взволнованный неожиданным соперничеством, Петерс смог лишь ответить: «Действительно стоит», и, изображая свежесть, прибавил шагу. Но ухмылявшийся Затопек оставался возле его плеча, ехидно спрашивая: «А нельзя ли еще быстрее?» Наконец после двадцати миль Петерс, ноги которого начинала сводить судорога, не смог более держаться вровень с Затопеком и отстал. Продолжая бег с прежней мрачной гримасой на лице, Затопек сумел сохранить скорость и вбежал на стадион, намного опередив своих преследователей. Заметившая появление бегуна на дорожке огромная толпа разразилась приветственными криками: «За-то-пек, За-то-пек», когда летучий чех закончил последний круг марафона с рекордным временем еще до того, как преследовавшие его бегуны сумели вбежать на стадион. Герой Игр 1952 года уже раздавал автографы, когда пришедший вторым Рейнальдо Горно из Аргентины пересек линию финиша. И кто же приветствовал его на финишной отметке долькой апельсина? Конечно же Эмиль Затопек.
Совершив сей неслыханный «хет-трик» на стайерских дистанциях, Эмиль Затопек поставил себя в ряд величайших спортсменов всех времен, сделавшись одновременно, по словам самого Роджера Баннистера, первым в мире человеком, пробежавшим милю менее чем за четыре минуты, «величайшим атлетом послевоенного мира» – и среди хмурых, и среди жизнерадостных спортсменов.
УЭЙН ГРЕТЦКИ (родился в 1961 г.)
В то время, когда казалось, что виртуозы техники в спорте исчезли как ископаемые, если не считать нескольких, сохранившихся в качестве учебных пособий, вдруг объявился невысокий чародей по имени Уэйн Дуглас Гретцки, принесший с собой в игру невиданную дотоле в НХЛ науку – умение играть в хоккей как в шахматы. И в этом процессе он успел собрать больше титулов, чем у китайского императора, а заодно превратить книгу рекордов Национальной хоккейной лиги в свой личный дневник.
Способности Гретцки к шахматам на льду проявились еще в раннем детстве, в Брантфорде, Онтарио. Отец прикрепил к крошечным ножкам сына коньки едва ли не раньше, чем малыш научился ходить. И как только маленький Уэйн научился передвигаться по льду, папа Гретцки начал с ним свои постоянные занятия, которые со временем сделают этого парня величайшей забивающей машиной во всей истории игры, – тренировки эти включали выписывание на льду зигзагов между выставленными на льду в форме «Z» консервными банками, перепрыгивание через палку после получения паса и попадание шайбой в большие или маленькие мишени. Но самой важной частью его обучения стал перехват отскочившей от борта шайбы, ибо отец Уэйна исповедовал следующий принцип: «кати туда, где шайба должна оказаться, а не туда, где она была», не гоняйся, мол, понапрасну за черным кружком.
Тренировки не просто развили его способности, но и сделали из него вундеркинда шайбы. В возрасте шести лет Уэйн уже играл в лиге вместе с десятилетками, а четыре года спустя он уже встречался в юношеской лиге с почти взрослыми парнями. Однако юный Уэйн более чем восполнял свои возрастные недостатки своим хоккейным интеллектом, выпестованным его отцом, в особенности врезанным в подсознание правилом, гласящим, что бежать всегда следует навстречу шайбе, а не следом за ней. Воплотив это мудрое учение в жизнь, молодой Уэйн сумел пойти дальше и освоить правило скольжения, позволяющее представлять, где шайба находилась, где она находится в данный момент и где ей предстоит быть. И поступая так, он научился забрасывать в среднем по четыре с половиной шайбы за игру против старших юношей.
С каждым проходившим годом слава молодого Гретцки росла и ширилась, разнося молву о его меткости и предвидении по всем пределам Канады, имя его начало появляться на страницах газет. В возрасте шестнадцати лет этот находящийся в процессе создания миф заплыл в порт Су-Сент-Мари, чтобы закончить там свое хоккейное образование.
Пока он находился в Су-Сент-Мари, фортуна добавила новую черту к легенде о Гретцки, выбрав для него свитер под номером 99. Похоже, молодой человек мечтал носить номер 9 – как и его хоккейный идол Горди Хоу. Однако обстоятельства сложились так, что этот номер был уже закреплен за другим членом команды, и генеральный менеджер Маз Макферсон не хотел и думать о том, чтобы передать его Гретцки. Отнюдь не случайно в нашей истории то, что в том же 1977 году недавно проданные в «Нью-Йорк Рейнждерс» Фил Эспозито и Кен Ходж, получили номера 77 и 88. И Макферсон, чтобы удвоить удовольствие Гретцки, предложил юному феномену номер 99. Гретцки сперва было отказался от этой идеи, но, походив в свитерах под номерами 19 и 14, начал выступать под номером, который впоследствии принесет ему славу, и даже в два раза большую, чем выпала на долю его юношеского кумира.
Но так ли уж велика разница, 9 или 99, поскольку молодой Гретцки продолжал забрасывать шайбы одну за одной, набирая при этом по 182 очка за шестьдесят четыре игры. Такая игра привлекла к себе внимание «Индианаполис Рейсерс» из возникшей на ровном месте Всемирной хоккейной ассоциации, и он подписал с командой четырехлетний контракт на сумму 875000 долларов. Но уже после восьмой игры «Рейсерс», пребывавшие на тонком в финансовом отношении льду, обнаружили, что этот еще не брившийся новичок представляет собой отличную монету, и продали его контракт «Эдмонтон Ойлерз», также входившей тогда в ВХА.
Словом, Гретцки собрал свои клюшки и переехал в Эдмонтон, чтобы в одиночку приступить там к штурму книги рекордов. В своем первом полном году игры в «крупной» хоккейной лиге, еще за три года до достижения совершеннолетия, игрок, которого теперь называли Мальцом, набрал 104 очка, забросив 43 шайбы и сделав 61 передачу. Однако критики вновь принялись водить носами: это же всего лишь ВХА, лига, составленная из игроков бывших или не реализовавшихся. В 1979-м ВХА упразднили, и Эдмонтон вошел в состав старой доброй Национальной хоккейной лиги. А Гретцки, заиграв уже среди самых «старших», обрел буквально звездную яркость и подтвердил свой статус, набрав 137 очков при 51 шайбе и 86 передачах.
В следующие годы его карьера покатилась по уже накатанной колее, и Гретцки продолжал извлекать рекорд за рекордом из бездонной шляпы собственных достижений, став первым хоккеистом в истории НХЛ, превзойдя отметку в 200 очков – и не один, а четыре раза! – забросив за сезон рекордные 92 шайбы, и т д., и т п., поставив столько рекордов, что мозги статистиков начинали вращаться вхолостую, путаясь во всех этих цифрах.
Хотя серебряный конек Гретцки измерили вдоль и поперек, а поклонники уже не знали, каким еще именем назвать своего героя, ему по-прежнему не удавалось покорить своих хулителей. Ибо эти хранители священного огня хоккейной игры, постепенно редеющие, относились к этому благородному занятию с соответствующим трепетом, почитая традиции, восходящие ко дням «Первоначальной шестерки» клубов, образовавших НХЛ, и рассматривая и расширение, и побочные продукты его – такие, как Гретцки с его возком рекордов – в качестве мерзости запустения. Число новых команд в НХЛ настолько шокировало этих людей, что один из них даже заметил, что если ему придется лицезреть встречу «Ракет» с «Акулами», надо, наверное, пояснить, где она происходит – на хоккейной площадке или в «Вестсайдской истории»[30].
Их также смущал хоккейно-шахматный стиль Гретцки, полностью не похожий на все известное. По их мнению, он обладал лишь средней скоростью, менее чем средним ростом и посредственными оборонительными способностями. Черт побери, возмущались они, он не любит силовой борьбы. Кроме того, как намекали некоторые, он предпочитает не сталкиваться очертя голову на поле с верзилами, очищавшими площадку от соперников, в особенности с теми из них, кто ведет шайбу.
Однако ключ Гретцки представлял собой комбинацию движений, которые позволяли ему избегать столкновений с крепкими и злонамеренными защитниками, сохраняя при этом контроль и над шайбой, и над игрой. Как сказал один из партнеров по команде о воистину гейгеровской чувствительности Гретцки: «…похоже, что у него перед глазами где-то было укреплено зеркальце заднего вида».
Центрфорвард Анри Ришар, прославившийся своими удивительными движениями, как-то сказал об этом вундеркинде: «Я еще ни у кого не видел таких движений». Их нужно было видеть, вставлять в рамку и закладывать между страницами учебника по хоккею – для последующих поколений. Вот он изгибается, словно удирающий от собак заяц, чтобы опередить шайбу; вот мчится за ней, словно пес за фазаном, не отводя глаз от полета этой круглой птахи. И всегда, тактически грамотно и инстинктивно выбирая место, он понимал, где находится и чего хочет добиться.
Оказавшись возле шайбы, столь же вожделенной для него, как для кота сметана, он обращался к своему экстрасенсорному восприятию, чтобы выйти на позицию, удобную для броска или паса, часто располагая для этого лишь пространством размером в салфетку – особенно за воротами. Гарри Синден, генеральный менеджер «Бостон Брюинз», увидев Гретцки, не поверил своим глазам и заметил: «Гретцки видит то, чего не видит никто».
Было трудно, если не невозможно поверить в то, что этот тонкий, едва ли не тощий игрок с юным лицом и копной светлых волос сумел переписать книгу хоккейных рекордов, воспользовавшись для этого стилем шахматного гроссмейстера. Но он делал это, причем неоднократно.
Сделав установление рекордов профессией – их было пятьдесят девять по последнему счету, Уэйн Гретцки занес свое имя на страницы книги рекордов всего спорта, став статистически наиболее выдающимся атлетом в истории спортивных игр.
ЭДВИН МОЗЕС (родился в 1955 г.)
Для большинства знатоков спорта величайшей фигурой в своем постоянстве остается Джо Ди Маггио и его невероятно результативная серия в 56 игр, рекорд, остающийся вечным монументом его постоянству, упорству и блеску. Но если вам нужно еще более выдающееся достижение, мы предлагаем вашему вниманию имя Эдвина Корли Мозеса, одержавшего подряд 122 победы в беге на 400 метров с барьерами, поставив тем самым себе монумент в 2,1785714 раза более высокий, чем у Ди Маггио, если воспользоваться компьютером.
Дело в том, что Эдвин Мозес был мастером в сведении искусства барьерного бега к науке, связывающей компьютеры, физику, физиологию и биохимию, абсолютно ничего не оставляя на волю случаю.
Невзирая на то, что «многие люди считают бег просто физическим процессом», говорил Мозес, «он требует большой технической работы». Возводя хвалу расчету, Мозес соединял ритм барьерного бега с компьютерным методом решения задачи с конечным числом шагов, осуществив революционный переход к тринадцати шагам между барьерами вместо обычных четырнадцати. «Приходится тратить уйму времени, чтобы запихнуть все данные в компьютер», – сказал человек, которого журнал «Лайф» назвал мистером Чародеем, контролировавший свои сердцебиения с убийственной аккуратностью, чтобы повысить точность графиков, отображавших его открытия. Эдвин Мозес всегда исследовал все с максимальной точностью.
Процесс исследования начался в юные годы, когда молодой Мозес, подраставший в Дейтоне, Огайо, предпочитал собирать окаменелости и потрошить лягушек и не думал о беге с барьерами и побитии рекордов. Но любознательность же привела его в не менее любопытный мир легкой атлетики. Одной из попавшихся ему книг был «Справочник бойскаута», а в нем глава, посвященная легкой атлетике.
В 1976 году Мозес стал худощавым парнем, ростом в 190 см, и студентом Колледжа Морхауз в Атланте, Джорджия, специализирующегося в первую очередь в физике и во вторую – в легкой атлетике. И хотя до 27 марта ему не приводилось бегать 400 метров с барьерами на международных соревнованиях, Эдвин решил попытаться попасть на летние Олимпийские игры 1976 года в Монреале. Мозес не только прошел отборочные соревнования, он выиграл золотую медаль с мировым рекордом, показав время 47,64 секунды, опередив второго участника соревнований почти на восемь метров – наибольший отрыв в истории соревнований. Стремящийся к совершенству всегда остается неудовлетворенным, и Мозес потом говорил, что жалеет только о том, что подготовка к Олимпийским играм так повлияла на его занятия, что его успеваемость упала до 3,57 балла.
Жизнь Эдвина Мозеса всегда определялась цифрами, шла ли речь о средней успеваемости, каких-нибудь расчетных величинах или же результатах, достигнутых в длительной серии побед в беге и прыжках, начавшейся в следующем, 1977 году.
Проиграв Харальду Шмидту из Западной Германии 26 августа того года, Мозес неделю спустя вышел на легкоатлетическую арену Дюссельдорфа, чтобы начать самую продолжительную серию побед в истории легкой атлетики – если не всего спорта. Следующие девять лет, девять месяцев и девять дней, 107 финалов, а всего 122 выступления, если включать предварительные этапы, Эдвин Мозес оставался неподверженным этой хвори – поражению.
Победы приходили как по автостраде в Санта-Моника: девятнадцатая победа в финалах пришла к Мозесу в 1984 году на Олимпийских играх в Лос-Анджелесе вместе со второй золотой медалью, сотая на Будапештском большом легкоатлетическом турнире 1986 года, а он продолжал перепрыгивать через барьеры (планки высотой в 92 см) с величайшей легкостью, побивая мировые рекорды, опережая соперников, пробегая дистанцию быстрее 48 секунд.
Количество побед человека, которого называли Королем Барьеров, росло, и он, который в обычных условиях держал эмоции в кулаке, все дальше и дальше отступал за свои черные очки, на свой уединенный остров, претерпевая прометеевы муки под гнетом славы, от вторжения в его личный мир, в уединенное пространство. Как впоследствии говорил его соперник Дэнни Гаррис: «В мир Эдвина не удается проникнуть ни одному человеку». И мир Эдвина превратился не столько в мир спортсмена, стремящегося пробежать дистанцию как можно быстрее, сколько в обитель консерватора, озабоченного лишь желанием побеждать все время.
Понимая, что победа это все, и ничего не проигрывая, Мозес, обтачивавший любую деталь до последнего микрона, старательно выверял свой курс, предпочитая бегать – как утверждали – только там, где публика более приветлива, а уровень конкуренции ниже. Его любимой беговой дорожкой сделалась Европа, где ему всякий раз возглашали осанну и считали одним из величайших спортсменов всех времен.
Но подобно доброму вину Мозес старел, старел красиво, но тем не менее старел, и его результаты с каждым годом становились все хуже. И 4 июня 1987 года, в возрасте 31 года и 10 месяцев, возрасте, в котором большинство барьеристов уже отсиживаются дома на теплой печи, Мозес оказался на международных соревнованиях в Мадриде, чтобы продолжить свою полосу побед. И встретиться с Дэнни Гаррисом, двадцатиоднолетним спортсменом и трехкратным чемпионом среди студентов.
Им уже приходилось встречаться три года назад на Олимпийских играх 1984 года в Лос-Анджелесе. На этих играх, как и подобает супермену, Мозес оказался быстрее – ну прямо как супермен из комикса – летящей пули, если назвать таковой Гарриса, выигравшего серебро. Но в Мадриде Мозеса ожидала иная судьба.
Когда над стадионом Валлехермосо начали сгущаться сумерки, барьеристы заняли места на скамьях, уткнувшись носами в колени и не обращая внимания ни на что, – все, за исключением Эдвина Мозеса, в данный момент устроившего свое личное представление и форсившего у беговой дорожки, неторопливо совершая круг почета еще до победы и предоставляя двенадцати тысячам болельщиков право выказать свое почтение к его выдающейся личности и дарованиям. Потом он столь же неспешно вернулся к своему месту ожидать вызова стартера.
Гаррис быстро взял с места и к шестому из десяти барьеров был впереди. Но перед восьмым барьером Мозес, по расчетам которого на передвижение между барьерами уходило от 3,1 секунды на старте до 4,8 на финише сравнялся с ним и даже сумел чуть выйти вперед. Девятый барьер оба перепрыгнули буквально движение в движение. А потом, как говаривала Агата Кристи, остался один из негритят.
Но на сей раз Пату Батчеру пришлось написать, что «он был похож на автомобиль «шевроле» и старался скорее протаранить барьер, чем перепрыгнуть через него». Гаррис первым оказался на финишной ленточке, опередив Мозеса на едва заметное мгновение, и в «Спортс Иллюстрэйтед» появился заголовок: «Царствование закончилось в Испании».
Случилось немыслимое: Эдвин Мозес проиграл забег. Этого было достаточно, чтобы полные обожания испанцы были поражены. А Мозес сразу же утратил место в своей главе истории, поскольку, повинуясь уже, наверное, безусловному рефлексу, он начал было совершать круг «почета», что заставило одного из обозревателей заметить: «Наверно, он настолько привык совершать эти круги, что побежал вокруг поля, даже несмотря на то, что ему не удалось одержать победу». Сперва трибуны охватило странное молчание. А потом негромкий ропот начался в самых недрах стадиона, и двенадцать тысяч голосов начали скандировать его имя, а двенадцать тысяч пар рук разразились громогласной овацией. А потом, отвечая на его знаменитую улыбку, публика принялась скандировать так, как принято на победоносной корриде: «Тореро! Тореро! Тореро!»
Его удивительное господство в барьерном беге закончилось; оказалось, что и Эдвина Мозеса можно побеждать. Но теперь обычно неразговорчивый Мозес наперекор своему характеру сказал: «Я вернусь, потому что они раздразнили меня. А я не ощущал такой жажды борьбы уже много лет».
Три месяца спустя на мировом первенстве в Риме он выполнил свое обещание, опередив и Гарриса и Шмидта по фотофинишу, восстановив тем самым свою репутацию мастера бега на 400 метров. На короткое время. А потом он совершил двенадцатиминутный круг почета, на сей раз заслуженный, и сказал: «Я создал чудовище. Мне становится все трудней и трудней побеждать».
А потом Мозес, дряхлым уже старцем (естественно, по легкоатлетическим стандартам), в возрасте тридцати трех лет попытался завоевать свою третью золотую медаль на Олимпийских играх 1988 года в Сеуле, но встретился с неудачей, оставшись всего лишь бронзовым призером. Время наконец догнало его (хотя по иронии судьбы его бронзовый результат оказался выше всех его золотых).
Бег, как говорил сам Мозес, давался ему все «трудней и трудней». Даже этот великий мастер, потративший годы на вычисления, не сумел вычислить ту формулу, которая позволила бы ему сохранить юность. Тем не менее цифры свидетельствуют о том, что Эдвин Мозес был величайшим барьеристом всех времен.
РОД ЛЕЙВЕР (родился в 1938 г.)
В 1938 году произошло три на первый взгляд ничем не примечательных события, в значительной мере сформировавшие не только будущее, но и саму основу такого вида спорта, как теннис.
Именно в этом году Дон Бадж не только стал первым игроком, завоевавшим «Большой шлем» в теннисе, но и возглавил команду Соединенных Штатов, со счетом 3:2 победившую Австралию в финале Кубка Дэвиса. В этом же самом году стройный и светлоголовый австралиец по имени Гарри Хопман впервые появился на мировой теннисной сцене в качестве капитана австралийской команды на Кубке Дэвиса, ознаменовав этим эпоху доминирования Австралии в мировом теннисе. А еще на другом конце света, в Квинсленде, Австралия, родился рыжеголовый мальчик по имени Родни Джордж Лейвер.
Сопоставив все эти факты, вы получите начало истории о Роде Лейвере и о том, как он сумел превзойти Дона Баджа, обладателя права собственности на идею «Большого шлема», который он дважды выигрывал, сделавшись при этом одним из величайших игроков во всей истории тенниса.
Но сперва о Гарри Хопмане, начинающем ее вторую часть. Прозванный Лисом своими соотечественниками, Хопман был на Кубке Дэвиса 1938 года капитаном австралийской команды, которая проиграла в финале обладателям чемпионского титула, сборной Соединенных Штатов со счетом 3:2. В следующем году Хопман и его австралийцы изменили результат на противоположный и перевезли Кубок в Австралию, где он и оставался на длительном хранении все то время, пока бушевала более жестокая битва – Вторая мировая война.
После начала войны Хопман исчез в финансовом мире Мельбурна, чтобы вновь возникнуть в 1950 году и возглавить команду Австралии. И что же ему пришлось возглавлять? Если некогда теннис в Австралии представлял собой увеселение привилегированного меньшинства, приложение к приемам в саду, то к 1950 году в него играли двести пятьдесят тысяч игроков – в климате, подобно калифорнийскому, стимулирующему занятия спортом под открытым небом.
Гарри Хопман обозрел ряды молодых игроков взглядом опытного сержанта, выбирающего среди новобранцев, и занялся муштрой. Во-первых, он отделил от стада двух молодцов, Фрэнка Седжмена и Кена Макгрегора, уже облепленных достижениями, словно побывавшие в заморской поездке чемоданы ярлыками, и отправился за океан, чтобы бросить вызов команде Соединенных Штатов в борьбе за Кубок Дэвиса 1950 года. Седжмен и Макгрегор самым успешным образом достигли свою цель, так как они возвратились с серебряной салатницей и в 1951, и в 1952 годах.
Когда Седжмен и Макгрегор достигли своего любительского потолка и сделались профессионалами, Хопман оставил свою, с позволения сказать, сборочную линию и направился на австралийские теннисные фабрики, чтобы заполнить освободившиеся места звездами более молодыми – Лью Хоадом и Кеном Розуоллом. А потом, когда и Хоад вместе с Розуоллом вступили на профессиональную тропу, Хопман вновь перестроил свои ряды, укрепив их на сей раз Малкольмом Андерсоном и Нилом Фрейзером. Казалось, что сокровищница талантов у Хопмана не оскудеет, ибо австралийцы продолжали свое дело и стали едва ли не постоянными обладателями Кубка Дэвиса, завоевав его пятнадцать раз из восемнадцати лет правления Хопмана.
Если в правлении – нет уж, в режиме – Хопмана и был какой-либо недостаток, так это его склонность к суровой дисциплине, – почти как у занимающегося строевой подготовкой сержанта. Являясь сторонником оттачивания деталей, он заставлял игроков часами оставаться на корте, любил атлетические тренировки и ввел строгий комендантский час. Кроме того, он контролировал поведение своих игроков и вне корта, запрещая им давать интервью прессе, и считал каждого из них предельно невоспитанным и неспособным пользоваться за столом ножом и вилкой. Но что бы он ни делал, система его приносила результаты.
Но ничто так не сработало в его пользу, как один предпринятый в 1959-м поступок. Уязвленный утратой Кубка, доставшегося американцам всего только второй раз за девять лет в финале 1958 года, Хопман ввел в команду 1959 года новичка – огненно-рыжего парня со столь же ослепительным бэкхендом и могучей подачей: Рода Лейвера.
На первый взгляд Род Лейвер был абсолютно не похож на законного наследника Седжмена, Макгрегора, Хоада, Розуолла и др. Не вышедший ростом – всего 176 см – легкий, 70 кг, кривоногий и веснушчатый парень, лицо которого украшал небольшой нос крючком, казалось, изрядно побродивший по всей физиономии, прежде чем наконец занять свое место, тем не менее проявлял некоторые признаки потенциального величия, среди которых наиболее выдавались левая лапища в стиле Попая[31], но величиной как у Рокки Марчиано[32], и ноги борзой, позволявшие ему успевать за любыми мячами. Добавим к этому списку кистевой резаный удар, которым он умел пользоваться словно электрическим выключателем, и способность вкладывать все свое существо в каждый удар, и вы узнаете причины, побудившие Хопмана, заметившего юное дарование еще в юношеских турнирах, сделать его своим фаворитом и поставить в команду, когда Лейверу было всего восемнадцать лет.
Теперь в возрасте двадцати одного года Лейвер возглавил команду Австралии, которая сумела отвоевать Кубок, год назад предоставленный во временное пользование американцам, и возвратить его на родину, где Господь вместе с Гарри Хопманом и определили ему место пребывания. В том же году Лейвер выиграл соревнования смешанных пар в Уимблдоне и парное первенство Австралии. В 1960 году он добавил к своим титулам и первенство Австралии в одиночном разряде, а в 1961 году пушечные подачи и топспины (крученые свечи) принесли ему титулы чемпиона Уимблдона и Германии среди мужчин. События эти, отлетая вместе с листками календаря, ведут нас к 1962 году, величайшему году в жизни этого теннисиста, так как Лейвер впервые после Дона Баджа выиграл теннисный «Большой шлем», победив в первенствах Австралии, Франции, Британии (то есть выиграв Уимблдонский турнир) и Соединенных Штатов.
Далее, следуя уже накатанной многими кирпично-красной и травяной зеленой тропой, Лейвер сделался профессионалом и победил во многих турнирах, принесших ему и торговую марку и имя. Так, во всяком случае, казалось.
Однако в мировом теннисе задули ветры перемен. Начиная с Уимблдонского турнира 1957 года, когда Лью Хоад превратился в профессионала менее чем за двадцать четыре часа после победы на чемпионате, все большее и большее число самых сильных теннисистов мира тут же обменивали свои новообретенные трофеи на звание профессионала, лишая тем самым так называемые «любительские» состязания, подобные Уимблдону, лучших игроков. А зрителей – удовольствия, которое они получали от их игры. Устав от этого – и от ханжеского «псевдолюбительства», с его подложными счетами и подпольными выплатами и премиями любителям, всесильная Британская ассоциация лаун-тенниса рекомендовала сделать Уимблдон «открытым» турниром, то есть разрешить доступ на него и любителям, и профессионалам.
Вопреки требованиям Международной федерации тенниса, Британская ассоциация, которая первой предоставила женщинам равный с мужчинами статус, вновь вошла в историю тенниса, проголосовав за проведение первенства Англии 1968 года как «открытого» турнира. Среди профессионалов, возвратившихся на площадки Уимблдона, были Панчо Гонсалес, Лью Хоад, Кен Розуолл, Тони Роше, Рой Эмерсон, Джон Ньюкомб, Алекс Олмедо и конечно же в немалой степени простимулировавший это отклонение от правил Род Лейвер. В финале сошлись два профессионала – Лейвер и Роше. А победителем стал – трубите в трубы! – Род Лейвер.
Молнию нельзя поймать в бутылку, тем более нельзя сделать этого дважды. Но именно это и сделал Лейвер в 1969 году. Находясь в самом расцвете сил, теперь, когда были устранены все препоны для профессионалов, Лейвер приготовился к новому наступлению на бастионы своего второго «Большого шлема».
«Большой шлем» составляют четыре самоцвета, каждый в собственной оправе. Чемпионат Австралии 1969 года был сыгран на переувлажненной и коварной австралийской траве, чемпионат Франции на медленном местном грунте, Уимблдон на покрывале зеленого дерна, а Форест-Хиллз на траве.
Приятно было бы сказать, что «ветерком пронесся» по всем четырем турнирам, однако дело обстояло совсем не так. Дело в том, что его «Большой шлем» едва не «сошел с рельс» уже в самом первом турнире, проведенном в Брисбене на Милтон-Корте под испепеляющим 40-градусным солнцем. В полуфинале, встречаясь с Тони Роше, Лейвер промочил своим потом три солнцезащитные шляпы и сыграл самый продолжительный сет из всех, которые ему доводилось выигрывать – 22:20. Однако к концу третьего сета, когда Роше повел 11:9, Лейвер находился в состоянии грогги, словно боксер, пропустивший увесистый удар Марчиано. Получив возможность принять душ в перерыве, соперники вернулись на корт и возобновили игру с того места, где прервали ее. А оставили они ее при преимуществе Роше. Проигрывая 5:0 и двойной сетбол в шестом розыгрыше четвертого сета, Лейвер, проявив гибкость мышления, сообразил, что если он уступит 6:1 на подаче Роше, в пятом и последнем сете первая подача достанется ему.
Панчо Гонсалес некогда сказал о Лейвере: «Он играл каждую игру так, словно он в каждой из них проигрывал со счетом 5:0… настолько велика была его собранность». Так было и в тот раз. Лейвер проиграл тот четвертый сет со счетом 6:1, но взяв шестой гейм, он получил право на первую подачу в финальном сете. И человек, способный играть своим противником столь же хорошо, как он владел мячом, сумел оказать на Роше все необходимое давление. «Я заставил свой ум бороться за каждое очко так, как если бы оно было последним».
И стащив с головы третью и последнюю солнцезащитную шапку, Лейвер напряг ум и вплотную занялся противником. На подаче Роше в восьмом гейме, при счете 4:3 и 40:15, Лейвер выдал один из своих патентованных леворуких бэкхендов. Посланный им мяч был закручен так, что, казалось, мог бы вращаться целую неделю. Мяч этот принес очко, и Лейвер повел 5:3. А потом на своей подаче выиграл сет, а с ним и матч: 7:5, 22:20, 9:11, 1:6, 6:3.
После Лейвер победил Андреса Гимено в финале первенства Австралии, Кена Розуолла в финале чемпионата Франции, Джона Ньюкомба в Уимблдоне и снова Роше в Форест-Хиллз, завоевав свой второй «Большой шлем», тем самым превзойдя достижение первопроходца Дона Баджа.
ДЕЙЛИ ТОМПСОН (родился в 1958 г.)
Перефразируя Джорджа Оруэлла, можно сказать, что все атлеты созданы равными, только одни в большей степени, а другие – в меньшей. В век суперспециализации атлет может сделаться суперзвездой на основе одной только силы – бейсболист может совершать пробежки на базу или бросать мяч, а футболист может быть превосходным раннером или бросать мяч с безошибочной точностью, а гольфер может творить чудеса с мячом или безупречно точно класть его в лунку и т д. и т п. Но десятиборец должен быть атлетом совершенным, умеющим делать все и преуспевающим в широком диапазоне дисциплин.
Со времен незапамятных, или даже еще раньше, человек, называвшийся «Величайшим атлетом мира» – таким титулом первоначально наградил Джима Торпа король Густав V после Олимпийских игр 1912 года, – был десятиборцем. И никто не заслуживал этого титула в большей мере, чем Дейли Томпсон, общительный отпрыск отца-нигерийца и матери-шотландки, наделенный целым турецким базаром талантов.
Удостоенный от рождения имени Френсис Морган Томпсон, молодой человек получил от отца, Фрэнка-старшего, еще и африканское прозвище Айоделе (означающее «радость, вошедшая в дом»), позволяющее отличить юного молодца от прочих Фрэнков в семье. Имя спустя некоторое время сократилось до Деле, а потом наконец деградировало до простого старины Дейли. Но, откровенно говоря, с этим юнцом в дом вошла не радость, а постоянный разгром. «Этот ребенок с самой первой минуты своей жизни был настоящим кошмаром», – вспоминала впоследствии его матушка. Сверхактивный, обладающий железной волей, любитель уличных драк, юный Дейли всегда находился на краю кратера созданного им самим вулкана.
Не имея более сил управляться с этой блаженной душой, родители сплавили своего молодца в возрасте семи лет в государственный интернат для трудных детей. И именно там несчастный молодой человек наконец открыл для себя спорт и в этом процессе обнаружил собственные сильные стороны: прыжки и бег.
После интерната молодой Томпсон оказался в небольшом лондонском колледже, где посвятил себя делу превращения в самого быстрого спринтера Англии. Однако один из его первых тренеров быстро заметил, что молодой человек обладает изрядным набором талантов. Определив, что курс десятиборья станет для Томпсона лучшей школой, он начал уговаривать молодого человека посвятить все свои таланты десятиборью. Вполне понятным образом упрямый Томпсон уперся копытами в землю и лишь после – как вспоминал потом один из партнеров по команде – «целой лужи крови и слез» он наконец признал то, что его тренер уже вычислил: его шансы на достижение мирового класса гораздо выше в десятиборье, чем в спринте.
Томпсон впервые попробовал вкус соревнований в 1975 году, когда в возрасте шестнадцати лет при росте 188 см и весе 86 кг он выступил на Открытом первенстве Уэльса, но лишь после того как получил особое разрешение, так как не достиг еще нужного возраста. Не имея ни малейшего намерения финишировать вторым, он выиграл свое первое десятиборье, набрав 6685 очков и превысив британский юниорский рекорд примерно на 2000 очков. Потом он победил в молодежном чемпионате (ААА) Ассоциации спортсменов-любителей 1975 года с 7000 очков, превзойдя при этом результат взрослого чемпиона, а к закрытию сезона еще раз улучшил британский молодежный рекорд, доведя его до 7100 очков. Теперь Дейли уже видел в десятиборье собственное призвание.
Но если Дейли нашел свое призвание в десятиборье, то его мать так не считала. Его решение посвятить все свое время спорту не нашло одобрения дома, и мать, хотевшая, чтобы сын начал работать, велела ему или найти себе работу, или убираться из дома. Что Дейли и сделал, чтобы лучше сконцентрироваться на стоявших перед ним великих целях. «На улицах тогда подобных атлетов было хоть пруд пруди, – говорила впоследствии матушка. – Я и представления не имела, каков его потенциал и кем он может стать».
Но Дейли, привычно задиристый, не сомневался в собственных возможностях. И твердо намеревался реализовать их. Чтобы помочь своему честолюбию, в конце 1975-го он переехал жить к своему тренеру Брюсу Лонгдену, и как вспоминал Дейли: «Мы разговаривали о легкой атлетике двадцать пять часов в сутки – о технике и стиле всех спортсменов, о соревнованиях. А потом смотрели фильмы, снятые на состязаниях».
Отрешившись от всего вокруг и как бы надев на глаза постоянные шоры, Дейли тратил несчетные часы на совершенствование в десяти дисциплинах, составляющих десятиборье, – перечислим их по порядку: бег на 100 метров, прыжки в длину, толкание ядра, прыжки в высоту, бег на 400 метров, бег на 110 метров с барьерами, метание диска, прыжки с шестом, метание копья и бег на 1500 метров. Дело в том, что в итоге суть десятиборья представляет собой равновесие и компромисс. Атлет должен иметь способности к бегу на 1500 метров, но при этом он обязан обладать талантом спринтера; находить в себе мощь и силу для толкания ядра, метания диска и копья, не жертвуя при этом упругостью и прыгучестью, необходимыми для прыжков. Потому Дейли, наделенный взрывной резкостью, необходимой для спринтера и прыгуна во всех видах прыжка, нахмурил чело и, напрягая гранитные мышцы, приступил к покорению всех десяти дисциплин.
Навязчивая привязанность Дейли к тренировкам дала свои плоды, когда он прошел отборочные соревнования перед Олимпийскими играми 1976 года, став при этом самым молодым среди участников олимпийского десятиборья после Боба Матиаса, участвовавшего в Играх 1948 года. На Играх в Монреале он отметил свой восемнадцатый день рождения, финишировав – соответственно – восемнадцатым, с 7905 очками, отстав на 526 очков от победителя Брюса Дженнера. Томпсон проводил большую часть своего времени, изучая Дженнера, впитывая его манеру пользоваться собственными силами. Но наибольшее впечатление произвела на Томпсона собранность Дженнера. «Я увидел, что он был не настолько одарен физически. Просто он умел работать. И он научил меня необходимости трудиться».
Возвратившись домой, Дейли воплотил свои наблюдения в жизнь, тренируясь с сосредоточенностью монаха. Позднее он признавался: «Десятиборье было для меня делом жизни и смерти».
Следующие четыре года Томпсон преследовал мировой рекорд Дженнера в 8617 очков. Впервые превысив 8000 в 1977 году, в следующем сезоне на Играх Содружества он показал третий результат в истории десятиборья, который – увы – не мог быть зарегистрирован официально в связи с большой скоростью ветра во время прыжка в длину. Тем не менее уже три недели спустя на первенстве Европы он набрал рекордные 8200 очков, хотя и финишировал вторым после Александра Гребенюка из России.
Поражение было сокрушительным для человека, который видел в десятиборье вопрос «жизни и смерти». «Я никогда не помышлял о самоубийстве, – говорил он одному из журналистов, – но так, по-моему, чувствуют себя эти люди. Все безразлично, потому что ты проиграл. Ты знал, что должен был победить, но проиграл».
Поражение это укрепило его решимость. Он работал еще усерднее, чем прежде – если это вообще было возможно, над хуже получавшимися у него видами второго дня, оттачивал технику бросков, при этом придерживаясь режима, заставлявшего Томпсона начинать свой день в 5 часов утра бегом на три мили и заканчивать уже после заката солнца.
Отдохнув годик от сражений в десятиборье, Дейли вернулся в 1980 году, чтобы наконец поставить рекорд Дженнера на колени, набрав 8622 очка на предолимпийских соревнованиях в Готцисе, Австрия. За рекордом последовала и золотая олимпийская медаль на Играх 1980-го в Москве, где он наконец добился звания «Величайшего атлета мира», которым он и должен был стать, как всегда говорило его сердце. Он отпраздновал свою коронацию, непочтительно насвистывая «Ближе, Мой Господь, к Тебе» с пьедестала почета под звуки официальной трансляции британского национального гимна.
Дейли Томпсон вдруг сделался сенсацией, хотя, чтобы стать ею, ему потребовалось пять лет упорного труда. Болельщики всей Британии ощущали симпатию к этой превосходно отлаженной машине, наделенной по-детски открытым лицом, впрочем, скрывавшим свою открытость под топорщащейся щеточкой усов и за двумя щелочками, в которые превращались его глаза всякий раз, когда Дейли смеялся.
Все симпатизировали ему, все, кроме разве что пишущей братии, находившей его задиристость схожей с надменностью, а манеры отталкивающими и даже жесткими. Стачивая карандаши до огрызков, они описывали его шутки о принцессе Анне, и те крепкие выражения, с которыми он принимал от Би-Би-Си приз лучшему спортсмену года. А уж когда он послал на три буквы семилетнюю дочь одного из британских олимпийских селекционеров, подошедшую к нему за автографом, прессу едва не хватил апоплексический удар.
Тем не менее Томпсон продолжал свое победное шествие, прославляя и себя самого, и свой вид спорта, который в те времена, когда он начинал выступать, вызывал интереса не больше, чем какие-нибудь местные облигации. Цепь непрерывных побед протянулась на следующие шесть лет, причем одна из этих побед пришла к нему на Олимпийских играх 1984 года в Лос-Анджелесе, где он подтвердил свое величие новым мировым рекордом и был вновь провозглашен «Величайшим атлетом мира».
Но, как случается даже с самыми великими атлетами, песок в верхней склянке часов Томпсона начал иссякать, и, удрученный серьезными травмами и возрастом, он наконец закончил свою карьеру, после того как не сумел попасть на пятые в его жизни Олимпийские игры 1992 года в Барселоне из-за порванного сухожилия.
Тем не менее за свою спортивную жизнь он успел и набегаться, и напрыгаться, и насоревноваться. И жизнь эта одарила его многими титулами, в том числе и званием «Величайшего атлета». Когда кто-то посетовал в присутствии Томпсона, что, мол, «нет на тебя Джима Торпа, и считай, что тебе повезло», он ответил, что «повезло не мне, а ему!» Слова эти достойны, чтобы их написал на своей чемпионской ленте любой чемпион, где бы он ни жил.
Проект "Эссе на опушке"
Комментариев нет:
Отправить комментарий