100 великих спортсменов ч. 4

БОБ КОУСИ (родился в 1928 г.)

Когда речь заходит о Бобе Коуси, всегда важно понять, чему ты веришь больше: рассказчикам или собственным глазам. Просто многие из его свершений на баскетбольной площадке попросту озадачивали зрителей: был ли это пас буквально сквозь игольное ушко, или дриблинг за спиной, проведенный в манере – видишь мячик, а вот его нет, или ловкость рук, от которой голова зрителей идет кругом.

Прозванный «Гудини паркета», Коуси представлял собой так сказать умеренно рослого человека: его 189 сантиметров были весьма невелики по баскетбольным меркам. Однако то, что он творил при своем росте, не укладывается ни в какие описания.

Человек, именовавшийся попросту «Кузом», играл в баскетбол так, словно имел дело с арфой в тысячу струн, производя на ней больше вариаций, чем сумел бы придумать даже сам Мусоргский. Какое-то мгновение вам казалось, что он сумел бы, ведя мяч одной рукой, другой застегнуть пуговицу на своем жилете – если бы баскетболисты играли в жилетах. А потом он вдруг отдавал пас – из-за спины, из-за уха, невесть откуда, – неуклонно продвигаясь к корзине, а противники, глядя на все это, застывали словно персонажи музея восковых фигур мадам Тюссо. Коуси объяснял свой успех собственной одаренностью, состоявшей, по его мнению, из «скорости движения, быстроты мышления, периферийного зрения и т п.».

Окончивший в 1946 году нью-йоркскую высшую школу Эндрю Джексона в качестве члена сборной города, Коуси, по его собственным словам, «получил целых два предложения от колледжей». Он выбрал школу Святого Креста, небольшое иезуитское учебное заведение в Уорчестере, Массачусетс, где следующие четыре года стройный молодой человек, обладавший совершенно внеземным периферийным зрением, занялся разработкой ловушек. Поняв механику игры, он изобрел ряд собственных ходов, в том числе дриблинг за спиной, обратный дриблинг и пас из-за спины. Входивший в число лучших игроков страны в 1948, 1949 и 1950 годах, Коуси оставил школу, в общем, не собираясь играть в первенстве только что образовавшейся Национальной баскетбольной ассоциации. «Я намеревался играть только в том случае, если меня задрафтует Бостон», вспоминал он свои сказанные кому-то в ту пору слова.

Но «Селтикс» – и несколько других команд – оставили звезду местного значения без своего внимания, и Коуси попал в команду «Три-сити». Но еще до того как Коуси успел спросить себя: «Где же, во имя Рэнда Макнэлли^[48], находится «Три-сити»?», его начали передавать из команды в команду, словно доставленную не по адресу почтовую бандероль. Сперва «Три-сити Блэкхоукс» не глядя выменяли на него защитника «Чикагских Оленей» Фрэнки Брайена. А потом, в одной из тех очередных конвульсий, что постоянно поражают новые лиги, лицензия Чикаго была отозвана, и игроки «Оленей» были распределены между остальными командами. Три защитника – Макс Заслофски, Энди Филип и Коуси – были при этом разыграны между Нью-Йорком, Филадельфией и Бостоном.

Ред Ауэрбах, тогда как и теперь являвшийся главной шишкой компании «Селтикс», предпочитал Коуси обоих его конкурентов, которых считал более предпочтительными в профессиональном отношении. Однако когда «Никс», пользовавшиеся правом первого выбора среди свободного от налога товара, предпочли Заслофски, казавшегося самым сильным из всех троих, а «Воины» выбрали Филипа, великого плеймейкера, «Кельтам»^[49]достался Коуси.

Однако выиграл все-таки тянувший последним Ауэрбах. Дело в том, что Коуси не просто расцвел в бостонском саду пышным цветом, он сразу же превратил «Селтикс» в доходное предприятие.

Излучая в процессе игры энергию, достаточную, чтобы осветить Бостон с его пригородами, Коуси придал дотоле статичной игре напряжение. Обладая инстинктивными способностями плеймейкера, мастерством импровизатора и способностью преодолеть любой кризис с помощью своих магических пасов и волшебного дриблинга, Коуси всеми возможными и невозможными способами одурачивал пытавшихся сдержать его простофиль.

Коуси начал приносить дивиденды своим неповоротливым работодателям уже в самый первый год выступлений. Он не только набирал в среднем по 15,6 очка за игру – в сравнении с 14,1 у Заслофски и 11,2 – у Филипа, он добавил к ним 4,9 результативных передач за игру. Но что еще более важно, «Кельты», до появления Коуси не имевшие ни одного выигранного сезона, сразу же сделались командой-победительницей.

Ко второму году выступлений Коуси начал творить такие подвиги, что каждая игра становилась спектаклем.

В одной из игр против команды Нью-Йорка, когда «Никс» вышли вперед на 4 очка за тридцать секунд до конца встречи, Коуси обобрал соперников до нитки, оставив им разве что кошельки, и, перехватив мяч, перевел игру в овертайм, а потом записал на свой счет 12 из 20 набранных «Кельтами» в дополнительное время победных очков. В другой раз он предпочел иную форму разбоя и водил мяч целых двадцать три секунды кряду на последней минуте игры, принеся этим «Селтиксу» еще одну победу. Джимми Кэннон потом писал: «Если бы Коуси ни разу не поразил корзину, он все равно остался бы самым уважаемым человеком в лиге».

Однако Коуси превосходно умел попадать в корзину, когда это было необходимо, доказательством чего стала игра в плей-офф 1953 года с командой Сиракуз. Во-первых, он перевел игру в овертайм на самых последних секундах, а потом в сумасшедших четырех периодах набрал 17 из 21 очка, закончив этот матч с личным счетом 50:20, плюс невероятные 30 из 32 штрафных бросков при общей победе 111:105.

В сезоне 1956/57 года обстоятельства сложились так, что «Кельты» были переполнены талантами – Билл Рассел, Билл Шарман, Томми Хейнсон, Фрэнк и Джим Лоскутофф действовали вместе с Коуси, которому было предоставлено право исполнять роль их квартербека. Являясь движущей силой «Селтикса», он привел свою команду к первому из многих чемпионств.

Еще пять раз Коуси пришлось исполнять роль квартербека, носителя Кубка и разливателя шампанского в чемпионской команде «Кельтов». Однако самым существенным вкладом его стал тот факт, что, по словам Билла Рассела, «облик команды «Селтикс» определял собой Боб Коуси».

Когда после сезона 1962/63 года Коуси наконец ушел в отставку, на счету его имелся ряд рекордов, в том числе подряд восемь сезонов первенства по результативным передачам, рекорд всех времен по числу сыгранных минут и рекорд НБА по числу передач за все время выступлений, а также второе место по числу сыгранных матчей и четвертое по числу набранных очков.

И вот что сказал Ред Ауэрбах – тот самый, который когда-то не хотел брать Коуси в команду, по поводу его отставки: «Ну что можно сказать сейчас, когда вы знаете, что мы теряем величайшего игрока обороны из всех, кто когда-либо выступал на баскетбольной площадке? Никто и никогда не сумеет заменить его. Существует лишь один Коуси». Но чтобы по достоинству оценить этого игрока, надо было видеть его. А Джо Лапчик, состоявший при баскетболе, наверное, столько же времени, сколько существует сама игра, добавил: «Он умел в баскетболе все и бросал, пасовал, вел мяч лучше, чем кто-либо на моей памяти». Так оно и было. И мастерство Боба Коуси всегда остается с нами.

ВИЛЬМА РУДОЛЬФ (1940—1994)

Если вы достаточно стары, чтобы помнить большой говорящий предмет, что стоял на полу в гостиной вашего дома, – для удобства юных читателей скажу, что назывался он радиоприемником, – значит, вы помните, как сидели на полу перед ним, тыкая острым карандашом в прикрывавшую динамики металлическую сетку и внимая программе под названием «Шоу Билла Стерна», доносившейся до вас через те же динамики по пятницам. Сперва звучали обязательные первые слова, маленькое и неброское вступление, гласившее: «Говорит Билл Стерн, компания крем для бритья "Колгейт"», а потом в течение пятнадцати минут вы слушали какую-нибудь невероятную историю об известном спортсмене или просто о человеке, на которого легла тяжелая рука судьбы, но он сумел вырваться из-под нее. Пусть большая часть этих рассказов была откровенно вымышленной, и все они были похожи на известный комментаторский шедевр: «…а теперь этот человек, у которого сегодня нет головы, нет рук и нет ног… находится на второй базе "Стадиона Янки"», все они были увлекательными и захватывающими.

Однако даже Билл Стерн и его наемные писаки не смогли бы придумать ничего подобного саге о Вильме Рудольф.

Дело в том, что повесть о Вильме Рудольф рассказывает о судьбе двадцатого по счету ребенка, родившегося в семье рабочего табачной фабрики в поселке Св. Вифлеем, находящемся неподалеку от расположенного в Теннесси города Кларксвилл, прожить в котором без осложнений было сложно уже само по себе. Однако без осложнений все же не обошлось, и Вильма переболела пневмонией и скарлатиной, оставившей парализованной ее левую ногу.

Однако чрезвычайные ситуации требуют и чрезвычайного лечения, в дозе которого любящие родные себя не ограничивали. Не допуская даже мысли о том, что дочери нельзя помочь, мать Вильмы принялась искать помощь, и ей сказали, что вернуть жизнь в ставшую бесполезной ножку ребенка можно ежедневным терапевтическим массажем. Утлая лодка надежды способна поплыть и по столь мелким водам. Посему мама Рудольф и остальные члены семьи принялись по очереди массировать больную ногу четыре раза на дню. И к шести годам Вильма снова ходила, правда со скобкой на ноге. Вскоре после этого скобка уступила место высокому ортопедическому ботинку, и девочка научилась прыгать по дому на одной ноге. Имея теперь возможность посещать школу, она занялась восстановлением двигательных способностей, для чего, придя из школы, бросала мяч в корзину из-под персиков, подвешенную ее братьями на заднем дворе дома. Однажды, когда девочке исполнилось одиннадцать, ее мать вернулась домой и увидела, что ее дочка играет в баскетбол босиком, а лечебные ботинки лежат рядом.

Более не стесненная в движении, Вильма вступила в баскетбольную команду средней школы «Барт» в Кларксвилле. Тренер Клинтон Грей посмотрел на тринадцатилетнюю мошку, носившуюся по площадке так, словно она старалась скомпенсировать себе то время, которое ушло на болезнь: «Ну и комар. Ты маленькая, быстрая и всегда попадаешься мне под ноги». Однако воинственный дух Вильмы нельзя было сбрасывать со счетов, и к пятнадцати годам юная леди, известная под прозвищем «Мошка», вошла в число лучших в штате, забросив 803 очка в двадцати пяти играх – в том числе рекордные 49 в одной игре. По предложению Эда Темпла, тренера женской легкоатлетической команды «Теннесси A&I», Грей учредил в школе «Барт» такую же команду, чтобы подчеркнуть способности Вильмы. Юная особа вполне оправдала возлагавшиеся на нее надежды, ноги ее летали, рекорды следовали за ними, и она не знала поражений на соревнованиях в течение более трех лет.

Еще более чудесным образом после года соревнований в средней школе, всего через пять лет после того, как она вновь научилась ходить без посторонней помощи, Вильма пробилась в Олимпийскую команду США. И хотя она выбыла из борьбы в первом же забеге на 200 метров в Мельбурне, шестнадцатилетняя спортсменка отметилась в истории, выиграв бронзовую медаль в эстафете 4x100 метров, где она бежала на третьем этапе за команду США.

В течение года Вильма, теперь похожая на 5-футовую газель, поступила в «Теннесси A&I», где она теперь постоянно выступала за «Прекрасных Тигриц» под внимательным и даже строгим присмотром Эда Темпла, создавшего лучшую женскую легкоатлетическую программу в стране, основанную на двух принципах: жесткой конкуренции и постоянных тренировках. Краткую суть его спортивной теории можно было бы просуммировать в одном правиле: всякое опоздание на тренировку карается бегом вокруг поля из расчета один круг на каждую минуту опоздания. Вильма однажды опоздала на занятия на тридцать минут, и ей пришлось бежать тридцать лишних кругов. Больше она на занятия не опаздывала. Что же касается соревновательной части программы, то Темпл доходчиво объяснял ее следующим образом: «Ее подруги по команде – это три самые быстрые девушки в стране. Рудольф бежит быстро потому, что она усердствует на тренировках. Без них она не была бы так хороша». Доказательство действенности программы Темпла было получено в 1960 году, когда вся женская эстафетная команда «Теннесси A&I» в беге на 400 метров была включена в олимпийскую команду США.

Но прежде чем поехать на Олимпийские игры 1960 года, Вильме пришлось встретиться с новой серией серьезных болезней и травм. В 1958 году на нее обрушилась болезнь, заставившая ее пропустить целый сезон; в 1959 году она потянула мышцу бедра; а в 1960 году ей пришлось иметь дело с осложнениями после операции на горле. Вильма, однако, не намеревалась пропускать Олимпиаду. Невзирая на то, что во время олимпийских отборочных соревнований она перенесла тяжелый грипп, Вильма понимала, что «если я не побегу, то не попаду в команду». И она побежала, и попала, и поставила мировой рекорд, показав 22,9 секунды на 200 метрах, выиграв 100 и 200 метров и став опорой победоносной команды Теннесси.

Прибыв в Рим, чтобы сменить австралийку Бетти Катберт в качестве самой быстрой женщины мира, Вильма заявила о своих намерениях в самом первом забеге на 100 метров, лидируя в нем с самого начала. Перед полуфиналами она задремала и, восстав ото сна, одержала победу с преимуществом в три ярда, повторив мировой рекорд в 11,3 секунды, при этом, как написал обозреватель «Нью-Йорк Таймс» Артур Дейли, «даже не надавив на педаль газа». Потом, в финале, легко перебирая длинными стройными ногами, она пролетела по беговой дорожке с мировым рекордом – 11,0 секунд. Впрочем, позже он был аннулирован, так как легкомысленный ветер позволил себе дуновение, на какую-то малость превышавшее допустимые пределы.

Потом были 200 метров, и Вильма вновь доминировала, поставив олимпийский рекорд в первом квалификационном забеге, а потом промчалась к своей второй золотой медали со временем 24,0 секунды, на сей раз против сильного ветра.

За ними следовала женская эстафета 4x100 метров. Вместе с Вильмой выступали три другие прекрасные тигрицы: Марта Хадсон, Лусинда Вильямс и Барбара Джонс. Вместе все четверо поставили в полуфинале мировой рекорд – 44,4 секунды, и намеревались продублировать его в финале. Однако за один круг до финиша им пришлось искать не мировой рекорд, а эстафетную палочку. Когда Вильма уже на бегу приготовилась принять палочку от Барбары Джонс, оторвавшейся на два ярда от немецкой команды, что-то не сложилось, и вместе с палочкой оказалось потерянным и лидерство. Однако каким-то образом, неизвестно как, Вильма ухитрилась удержать ее и помчалась вперед, словно подгоняемая какой-то внешней силой. Наконец она вышла вперед и стала увеличивать отрыв. Финишировала Рудольф, на три полных ярда опередив немок.

Когда она пересекала линию финиша своей третьей победы на Олимпиаде, кто-то спросил у французского фотографа, стоявшего совсем рядом: «Кто победил?» «Газель, естественно, – ответил он, – "Ла Чаттануга Чу-Чу"».

Она и была «Ла Чаттануга Чу-Чу», «Ла Газелла Нера»^[50], «Джесси Оуэнс в юбке» и любимицей публики, симпатизировавшей этой высокой и изящной красавице, на лице которой была написана доброта и, как выразился один из английских журналистов, «истинно королевское достоинство». Отловив феноменальную спортсменку, Барбара Хейлман написала: «Она умеет выступать с грацией и величием герцогини, но в толпе она на одну часть Мошка, а на пять тысяч – народ. Молодые люди и младенцы окружают ее буквально за тридцать секунд».

Встречаясь за рубежом с болельщиками и сановниками, она была послом доброй воли, как писал Дик Шапп, «не имея портфеля и не имея равных себе».

Повесть о Вильме Рудольф также не имеет себе равных. Кроме нее, нет в спорте героя, преодолевшего подобные трудности. Как говаривали тогда по радио: «Билл Стерн, вышли экземплярчик!»

МОРИС РИШАР (1921—2000)

Глаза… Их видели в первую очередь, когда Морис Ришар ракетой вылетал на лед. Эти глаза, пылавшие сразу расчетом и божественным огнем, и зловещий оскал улыбки сразу превращали Ришара в подобие ночного страшилища, что может примерещиться за окном вашего дома.

Одним из вратарей, которому подобное видение докучало и после того, как он ушел в отставку, был Гленн Халл. «Чем мне запомнился "Ракета", так это своими глазами, – вспоминал Халл, – когда он налетал на меня с шайбой на клюшке, глаза его пылали, горели и светились как лампочки на игральном автомате. Чистая жуть». Другой вратарь, Дон Симмонс, утверждал: «Глаза его светились как фары большого грузовика».

Прочие вратари, равным образом смущенные присутствием на поле самого свирепого из хоккеистов, после игр не могли уснуть, терзаемые наезжавшим на них видением шайки, состоявшей из одного человека, наделенного угольно-черными глазами и волосами вполне под пару бившим из его глаз лучам света.

Ришара боялись не только перекушавшие шайб вратари, трепетала вся защита соперников и вообще все, кто попадался на его пути, когда, грохоча и извергая молнии, он катил вдоль по площадке. Ибо Морис Ришар, игрок в той же мере талантливый, как и вспыльчивый, являлся, наверное, самым взрывным игроком из всех выходивших на лед.

Если бы в начале карьеры Ришара кто-нибудь прикинул его шансы стать самым зажигательным из всех хоккеистов, то он решил бы, что на это потребуется срок, сопоставимый с промежутком между двумя последовательными пребываниями «Нью-Йорк Рейнджерс» в обладателях Кубка Стэнли. Дело в том, что в третьем периоде его самой первой игры в младшей квебекской лиге, Ришар попал на силовой прием, упал и сломал лодыжку, что вывело его из строя на весь остаток сезона. На следующий год, катясь с безоглядной решимостью и стремлением к голу, он врезался в борт и сломал левое запястье, пропустив большую часть и этого сезона. В какой-то момент Ришар даже начал спрашивать у себя: «А стоит ли все это испытанной боли и разочарований?»

Тем не менее он выглядел настолько хорошо в тренировочной кампании 1942/43 года, что клуб «Монреаль Канадиенс» предложил ему контракт. Однако после всего пятнадцати игр, во встрече с «Бостон Брюинз», он был встречен силовым приемом в исполнении Джека Кроуфорда. Кончик конька Ришара попал в трещинку на льду, и он неловко упал, сломав правую лодыжку.

Руководство «Канадиенс», посчитав, что обнаруженная Ришаром «хрупкость» помешает ему проявить себя в этой «мужской игре», забыло о таланте игрока и посоветовало ему оставить спорт. Но Ришар уговорил тренера Томми Германа предоставить ему последний шанс. Герман пожалел бедолагу и пригласил его на сезон 1943/44 года.

Ощущая над собой дамоклов меч, Ришар вышел на лед в первую игру. И тут вмешалась мадам фортуна, превратившая молодого человека из губителя собственных конечностей в губителя рекордов.

Во встрече с «Бостон Брюинз» Ришар задел защитника Дита Клэппера, своего визави, беспечно взлохматив волосы на его голове своей клюшкой. Не просто рассерженный, разгневанный подобной наглостью со стороны новичка, Клэппер решил дождаться удачного мгновения и отомстить. Долго ждать не пришлось: считанные секунды спустя Ришар вылетел ракетой на территорию «Брюинз», и Клэппер встретил его сокрушительным приемом и перебросил через борт на дополнительные сиденья. «Выше голову, парень, – рявкнул Клэппер, глядя на поверженную фигуру, – иначе я уложу тебя еще раз». И конечно же не успела большая стрелка часов совершить полный круг, Ришар вновь оказался на льду и ринулся за шайбой, как раз отправившейся в его сторону. Но Клэппер вновь поймал его и размазал по льду, превратив в груду жидкой субстанции, прикрытую красно-серой форменкой. Прокатив над уничтоженным соперником, Клэппер выкрикнул: «Выше голову, говорю тебе!» Слова эти попали в цель, и, начиная с того мгновения, Ришар смотрел только вперед – на ворота, а не на шайбу – огорчая тем самым остальных игроков лиги.

Теперь, когда в груди его вспыхнул огонь под стать тому, что пылал в глазах, Ришар сделался неотъемлемой частью той линии нападения Монреаля, которую собирал тренер Дик Ирвин. Она включала центрфорварда Элмера Лэча, говорившего только по-английски; левого крайнего Тоу Блейка, бойко владевшего и французским языком, и английским; и молодого Ришара, любимца франко-канадских болельщиков. Называвшаяся «ударной», эта тройка забросила 82 шайбы, причем 32 из них оказались на счету пламенного Ришара. «Канадиенс» же тем временем катили к поставленной цели, которой и добились, выиграв чемпионат при всего пяти поражениях и оторвавшись на 25 очков от занявшего второе место «Детройта».

Столь долго собиравшаяся гроза наконец разразилась в первом круге плей-офф Кубка Стэнли 1944 года. Игра была плотной, защитник Торонто Боб Дэвидсон следовал за каждым движением Ришара, и «Мейпл Ливз»^[51]выстояли на нулях первый период матча с «Летающими Французами». Но во втором Ришар оторвался от опекуна, разыграв небольшую одноактную пьесу. За первые две минуты и пять секунд он забил два гола и добавил к нем попозже еще один, совершив «хет-трик» в одном периоде, невзирая на то, что его дважды отправляли на пару минут поразмыслить на скамье штрафников. Хотя игра уже была сделана, Ришар еще не был удовлетворен. До конца встречи его фамилия появилась на табло еще два раза, и в итоге его поединок с вратарем «Листьев» Полом Бибо закончился со счетом: Ришар – 5, Торонто – 1.

А потом, как принято на стадионе Монреаля, были названы три звезды матча. Обыкновенно оглашение их имен производится в порядке возрастания заслуг, и каждое последующее имя встречается все более громким одобрительным ревом. Но в эту сказочную ночь было трижды повторено имя одного человека, Мориса Ришара. И болельщики сопровождали своей громогласной осанной имя одного игрока, которому они дали прозвище «Ракета».

Теперь, оказавшись Прометеем освобожденным, Ришар продолжил свой собственный натиск на книгу рекордов в следующем году, добившись невероятного показателя – гол за игру. Сияя очами и разя клюшкой, Ришар бил, лупил, колотил по шайбе, вбив ее в сетку пятьдесят раз за сезон в пятидесяти играх. На одном игровом отрезке он забрасывал пятнадцать шайб в девяти играх, кроме того, он десять раз в сезоне забросил больше двух шайб в одной игре. Сегодня результат в пятьдесят шайб считается обыкновенным, однако нынешние Ришары делают это за восемьдесят игр и попросту копируют предшественников, но истинное право на это достижение принадлежит Ришару.

Другой составной частью дарования Ришара являлся его жуткий темперамент, вещь настолько пламенная, что удержать его в повиновении могли, по слухам, лишь семь жандармов. Ришар не боялся ссор, каким бы ничтожным ни являлся повод для них. В равной мере искусно владея клюшкой и кулаками, он наносил сопернику ущерб обоими способами. Три его драки удостоились большего количества чернил, чем найдется воды в Великих Озерах. Интересно, что все они произошли во встречах с «Детройт Ред Вингз», архисоперником «Канадиенс» в борьбе за власть в НХЛ в сороковых и пятидесятых годах. В одной из них Ришар столкнулся со своим соперником в борьбе за звание лучшего правого крайнего двух десятилетий, Горди Хоу. В тот вечер Ришар пытался поймать быстрого Хоу, но нарвался на Сида Абеля. Так и не дорвавшись до Хоу, Ришар отомстил Абелю, сломав ему нос одним ударом. В другой раз он помог Монреалю выиграть Кубок Стэнли, уложив детройтца Теда Линдсея прямым правым в челюсть.

Однако наиболее прославленная драка произошла в последние дни сезона 1954/55 года, который заканчивался при легком преимуществе Монреаля над Детройтом, причем Ришар также лидировал с небольшим преимуществом в борьбе за свой первый титул лучшего снайпера. В последнее воскресенье сезона, в проходившей в Бостоне встрече с «Брюинз», Ришар игриво ткнул клюшкой игрока соперников Хэла Лейкоу, и в завязавшейся битве нанес удар или два лайнсмену Клиффу Томпсону. Президент лиги Кларенс Кэмпбелл, разгневанный поведением Ришара, выставил буйную звезду с поля на три игры регулярного сезона и всю серию плей-офф.

«Ракета»-Ришар перенес свое наказание сидя, однако болельщики были возмущены. И когда Кэмпбелл появился в «Форуме» – местечке, слишком просторном для сумасшедшего дома, но чересчур маленьком для того, чтобы вместить в себя нацию, – на встрече «Туземцев» с «Красными Крыльями», его приветствовали жуткой сценой в традициях Французской революции. Болельщики, изнывая от патриотизма, пустили в ход оскорбления, программки, каштаны, попкорн, слезоточивый газ и, наконец, кулаки. Вскоре мятеж выкатился на главную артерию Монреаля, улицу Св. Екатерины, где разгневанная толпа била окна и грабила магазины. Только выступление Ришара по радио, во время которого он на французском языке сказал: «Я отбуду свое наказание и на следующий год вернусь, чтобы помочь клубу и его молодым игрокам победить в Кубке Стэнли», наконец успокоило разбушевавшуюся толпу.

Ришар продолжал бушевать на хоккейной арене еще пять лет – как и его болельщики во имя своего кумира, накладывая новые и новые мазки на творимую им картину. Наконец, после сезона 1959/60 года, с рекордным для того времени результатом 544 гола, «Ракета» ушел в отставку. Буйство было ему прощено, и по прошествии всего девяти месяцев, при положенных для обычного человека пяти годах ожидания, он был введен в Зал хоккейной славы.

ЖАН-КЛОД КИЛЛИ (родился в 1943 г.)

Для многих лыжи представляют собой предельный случай борьбы человека с природой. И почти для всех величайшее имя в этом виде спорта делилось черточкой посередине Жан-Клод Килли.

Килли, имя которого разделяла пополам гордая черточка, имел, похоже, черточку и в фамилии, по крайней мере с точки зрения произношения, ибо в галльском варианте его фамилия звучит как «Кии-ЛИИ». Темноволосый и симпатичный, кумир вечеринок во всем, вплоть до шрама на левой щеке, он был настоящим героем своей страны, словно какой-нибудь полководец. Один острослов так охарактеризовал его популярность: «Когда у Килли болит гортань, вся Франция полощет свое горло и булькает».

В соответствии со словами отца, подарившего маленькому Жан-Клоду первую пару лыж в его жизни, молодой человек был «рожден для лыж». Мальчик, «любивший лыжи, как некоторые малыши любят своих плюшевых мишек», часами пропадал на склонах холмов, окружавших маленькую деревушку Валь д'Изер, расположенную во французских Альпах.

В шесть лет он уже победил в прыжках на лыжах. В восемь он катался быстрее и лучше своих инструкторов. А в шестнадцать ему пришлось оставить школу ради французской сборной, отдав себя целиком своей всепоглощающей страсти.

Но, приобретая себе имя среди лыжников, Килли приобретал и репутацию другого рода. Дело в том, что он атаковал жизнь в том же самом отчаянном стиле, что и горный склон, – всегда во имя того, что французы называют «добрым препровождением времени».

В течение нескольких лет Килли мог составить долгий перечень болезней и лекарств, достойный страдальца, только что оставившего клинику, – начиная в том числе с обычных при прыжках травм и серьезных повреждений, таких, как переломы ног и лодыжек, плюс несколько не вполне обычных, таких как легочная инфекция и даже амебный паразитоз – сувенир, прихваченный им из Алжира на память о службе во французских войсках.

Однако пройдя все это, Килли сохранил уверенность в себе. «Я никогда не знал физического страха, – говорил он. – Во мне нет смятения. Если с кем-нибудь рядом случается несчастье, я говорю себе: но это же произошло не со мной. А когда травму получаю я сам, то принимаюсь в первую очередь искать собственную ошибку».

К двадцати одному году, только что расставшийся с армией, Килли обладал всем необходимым опытом, чтобы попасть в команду Франции на Олимпийских играх 1964 года. Однако в Инсбруке, Австрия, он занял всего лишь пятое место в гигантском слаломе, в то время как золотая медаль досталась его соотечественнику Франсуа Бонлье, и сошел с дистанции в скоростном спуске и в специальном слаломе.

Однако личный компас Жан-Клода Килли показывал правильный курс, и скоро он сделался королем горных лыж – в буквальном и переносном смыслах. В 1965 году Килли выиграл чемпионат Европы, в 1966-м – два титула чемпиона мира, в сезоне 1966/67 года – двенадцать из шестнадцати этапов Кубка мира, а потом, после короткой паузы (которую мог позволить себе лишь не сомневающийся в собственных возможностях человек), потраченной в 1967-м на участие в спортивной автогонке на Сицилии (где Килли пришел, увидел и победил), вновь одержал победу в 1968 году на Кубке мира.

Килли сделался национальным сокровищем, гордостью Франции. И когда в 1968 году Франция принимала у себя зимние Олимпийские игры в Гренобле, человек, которого соотечественники теперь называли le superman, должен был прославить флаг страны в альпийском троеборье – на что надеялись все французы.

Хотя каждый из трех видов представляет собой самоцвет в отдельной оправе, первый из них, скоростной спуск, является наиболее сложным и требует от спортсмена всего, на что тот способен, и потому победа в нем наиболее почетна. Пользуясь словами товарища Килли по команде, Гая Перийя: «Скоростной спуск не оставляет места компромиссу. Ты или победишь, или погибнешь». Сказавший это Перийя первым спустился по трассе, имевшей протяженность две мили, и пересек финишную линию со временем 1:59,93, ставшим ориентиром для последующих спортсменов

Заняв свое место у стартовой калитки, после того как дюжине конкурентов не удалось выйти из двух минут, Килли, выступавший четырнадцатым, был готов поставить на колени непокорную трассу и опередить Перийя. По сигналу он вылетел со старта, лыжи его с шипением неслись по белому покрову вниз под горку, да так быстро, что на его спортивном костюме отскочила лямка. Сопровождаемый приветственным ревом своих соотечественников, выкрикивавших его имя, «Ки-ЛИ, Ки-ЛИ» и его прозвище «Casse-cou» (или «сорвиголова»), он прокатил по склону до финиша, который пересек со временем 1:59,85, опередив Перийя на восемь сотых секунды – на носок лыжи.

Вторым этапом путешествия Килли за золотом альпийского троеборья стал гигантский слалом, проводящийся между двумя рядами синих и красных двойных шестов с флажками, расставляемых явно каким-нибудь специалистом в области американского футбола. Крутясь, вертясь и выписывая пируэты между шестами при надлежащем числе миль в час, не ехавший, а летевший по снегу Килли показал лучшее время в первой попытке. На следующий день он продолжил серию своих побед во второй попытке, завоевав свою вторую золотую медаль с комфортным отрывом от конкурентов в две с лишним секунды.

Теперь от желанной тройной победы Килли отделяла лишь трасса специального слалома, представляющего собой укороченный вариант гигантского, где любой хороший вираж стоил следующего за ним. Однако насколько хорошо проходили их спортсмены, в известном смысле растворилось в тумане, так как на склоны Гренобльских гор перед соревнованиями выполз ледяной туман. И спуск этот, начавшийся в настолько густом тумане, что спортсмены просили судей перенести его, закончился в столь же густом тумане противоречий – одном из наиболее плотных в олимпийской истории. После того как официальные лица в своей коллективной премудрости отмахнулись от пожеланий лыжников, руководствуясь тем, что туман, конечно, помеха, но мешает всем в равной степени, соревнования начались, хотя и спортсмены, и судьи едва видели друг друга даже на небольшом расстоянии. Тем не менее солнце в тот день чудесным образом пробилось все-таки сквозь облака, осветив дорогу Килли, который воспользовался коротким просветом и промчался, крутя и виляя, сквозь шестьдесят девять ворот, выехав в итоге на первое место в первой попытке.

Стоя над склоном, затянутом столь плотным туманом, что его вполне можно было бы использовать в качестве декорации для сцены в аэропорту в фильме «Касабланка», начинавший вторую попытку Килли высился как гранитный утес над каньоном. А потом умные лыжи понесли его от ворот к воротам, он просачивался в них, как та самая нитка в игольное ушко, закончив обе попытки с общим временем 99,73 секунды. И теперь ему оставалось только волноваться и ждать вместе со всеми болельщиками завершения соревнований.

Первым на его время нацелился норвежец Хаакон Мойен, показавший в двух попытках лучшее время, но дисквалифицированный за пропуск двух ворот. Настала очередь австрийца Карла Шранца, самого опасного соперника Килли в борьбе за «тройную корону». Шранц, бывший третьим после первой попытки, остановился перед десятыми воротами, появившийся на трассе таинственный неизвестный заставил его прекратить спуск. Имея при себе троих свидетелей, Шранц поднялся вновь на вершину и попросил судей разрешить ему повторный старт. Разрешение было получено, и на сей раз Шранц вновь ринулся вниз по склону, совершенно идеальным образом финишировав с общим временем 99,22 секунды – на полную половину секунды быстрее Килли.

Поклонники, только что восторженно приветствовавшие своего кумира, встретили это гробовым молчанием. Какие-то секунды казалось, что третья золотая медаль «улыбнулась» Килли.

Однако судьба смилостивилась над ним. Или, говоря языком более точным и прозаическим, судьи изменили свое решение. Пока Шранц выступал на пресс-конференции в качестве неофициального победителя, судьи собрались на чрезвычайное совещание, чтобы рассмотреть заявление о том, что австриец пропустил ворота до того, как ему помешали на воротах номер 10. Наконец после двухчасового обсуждения судьи выпустили бюллетень, утверждавший, что, поскольку Шранц нарушил правила прохождения ворот, он подлежит дисквалификации. В итоге золотая медаль была вручена Килли, что сопровождалось бурными народными волнениями, равных которым не было после штурма Бастилии.

Располагая тремя вершинами, с высоты которых можно было пренебрежительно взирать на спортивный мир, Килли рассудил, что «атлет должен уйти из спорта на пике своей карьеры», и ушел в отставку, чтобы попользоваться плодами победы. Тем не менее через пять лет он оставил свое уединение и выиграл звание чемпиона среди профессионалов, заявив: «Мои клиенты предпочитают видеть меня на вершине горы, а не в расположенном в Детройте магазине». Еще раз Жан-Клод Килли вернулся в спорт в 1988 году, в качестве сопрезидента организационного комитета Олимпийских игр в Альбервилле, когда исполнилась его мечта, и право на проведение XVI Зимней Олимпиады было предоставлено Франции благодаря его собственным заслугам.

И это справедливо по отношению к человеку, превратившему спортивный мир в болельщиков, увлекающихся горными лыжами. Быть может, лучше всех сказал о нем Дэн Дженкинс: «Пройдут годы, спорт сделается более понятным и популярным, но рекорд Килли будут вспоминать со столь же затуманенными глазами, как и летнюю пору Бейба Рата».

КРИС ЭВЕРТ (родилась в 1954 г.)

Некоторые из тех, кто видел, как Крис Эверт играет в теннис, относились к своим впечатлениям с тем же чувством, что и к образованию годичных колец у деревьев, процессу неизбежному и мало кого волнующему. Прочие, особенно почитатели ее стиля и облика румяной соседской девицы, любили ее от всего сердца и наслаждались игрой. Такое разделение во мнениях лучше всего охарактеризовала «Нью-Йорк Таймс», писавшая по поводу финала Открытого первенства США 1975 года между Эверт и Ивонн Гулагонг, что после матча, который, по мнению газеты, «временами можно было уподобить пресному пирожку», обозреватель ее стал свидетелем разговора между двумя посетителями Форест-Хиллз, исповедовавшими противоположные взгляды на присущий Эверт стиль игры. «Как по-твоему, это увлекательно или скучно?» – спросил молодой человек у своей приятельницы. «Великолепно! – ответила та. – Просто великолепно». «А по-моему, тихая жуть», – возразил тот. Но как бы вы ни относились к стилю игры Крис Эверт, несомненно одно – она была из породы победителей.

В той же мере, как и ее стиль, Крис Эверт характеризуют ее победы. Она играла на выживание, что предъявляло особые требования как к ней самой, так и к ее сопернице. Обосновавшись на задней линии – словно бы она оплатила свое пребывание на ней и теперь решила полностью оправдать собственные расходы – и редко, если таковое вообще случалось с ней, выходя к сетке, Эверт отражала все направленные в ее сторону мячи, словно живая стена. Ее соперницы пытались выдержать этот режим обмена ударами, но в конце концов их утомлял этот безостановочный процесс посылания мяча в стенку по имени «Эверт», и они приходили в то бесчувственное состояние, которое одна из них назвала «теннисным нокаутом».

Лучше прочих знала, как надо уклоняться от расставленных Эверт ловушек, Билли Джин Кинг, понимавшая, что подобное занятие можно уподобить выковыриванию сыра из расставленной мышеловки. «Я побеждала ее, – вспоминает Кинг, – когда мне удавалось надавить на Крис, не совершая при этом ошибок. Следовало заставить ее двигаться, не позволяя войти в ритм на задней линии».

В отличие от Билли Джин более агрессивные соперницы Эверт были повергнуты на колени ее беспощадной игрой на задней линии, чему она научилась у отца, преподавателя тенниса и профессионала, занимавшегося с ней в «Холидей-Парк», что в Форт-Лодердейл, Флорида. Являвшийся игроком национального класса в пору, предшествовавшую деяниям Джека Крамера, популяризировавшего игру в послевоенное время, папаша Джимми водил крохотную пятилетнюю дочку на грунтовые корты «Холидей-Парк» и учил там той игре, которую знал лучше всего: игре, заключавшейся в перехватывании каждого мяча, в отражении любого удара. Никаких феноменальных подач, никакого риска, просто удар за ударом с задней линии, удар за ударом, удар за ударом, пока не сточится ракетка.

Малышка Крисси, которой еще не хватало роста, чтобы рассмотреть стежки наверху сетки, и слишком маленькая, чтобы держать ракетку в одной руке, заучила этот урок назубок! Кроме того, отец научил ее еще двум важным наукам: производимому двумя руками бэкхенду, наследию дней Панчо Сегуры, который сперва просто позволял ей удержать ракетку, а по прошествии лет обрел весьма красноречиво говорившую о себе силу; и – самому важному компоненту ее дарования – бесконечному терпению.

Это терпение проявлялось в ледяной невозмутимости, подразумевавшей спокойную, но сознательную сдержанность, позволявшую ей отключиться от всего вокруг и сконцентрироваться лишь на том, что было по-настоящему необходимо в настоящее время: на игре. Неудивительно, что ее стали называть «Ледяной принцессой корта», а в Англии – «Ледяной Лолли», что по-британски означает «эскимо на палочке».

Одна из соперниц, Жюли Хелдман, считала, что холодность Эверт была напускной. «Она сама придумала большую часть своего имиджа», – сказала Хелдман, пытаясь объяснить холодную натуру соперницы. Эверт признала, что иногда проявляет бесстрастность, достойную разве что персонажей, выставленных в музее восковых фигур мадам Тюссо, но объясняла это иначе: «Я не проявляю эмоций, но поверьте мне, они остаются на своем месте. Если я буду смеяться и улыбаться, то потеряю концентрацию».

Хотя в процессе роста она начала обнаруживать обыкновенные для взрослого эмоции – показывать норов, швырять ракетки и, с редкой невозмутимостью, даже ругаться, ко времени своего дебюта в 1971 году на Открытом первенстве США в Форест-Хиллз Эверт переросла эти эмоциональные выходки и надела маску невозмутимости. Именно в этом году Америка признала своей любимицей эту дерзкую и невозмутимую, с конским хвостиком, шестнадцатилетку, наделенную юным лицом и уверенностью красавицы. Журналистка Грейс Лихтенштейн, отмечая появление новой теннисной любимицы, писала: «Мужчины находили ее восхитительной, маленькие девочки обожали, мамаши средних лет после игры подходили к ней и говорили, что она восстановила их веру в молодость. Она была «Мисс американский пирожок».

Она умела играть в теннис, став за три месяца и десять дней до семнадцатого дня рождения самой молодой полуфиналисткой в истории женских первенств страны. В 1972 году она победила в чемпионате США на грунтовых кортах; в 1973 году выиграла одиннадцать турниров и дошла до финалов Уимблдона и первенства Франции; в 1974 году в возрасте девятнадцати лет она наконец одержала победы в рекордных тогда 55 матчах подряд, выиграв звания чемпионки Уимблдона, Франции и Италии.

Сперва считалось, что основной конкуренткой Эверт в борьбе за звание теннисной королевы будет горячая австралийка Ивонн Гулагонг, с которой шестнадцатилетняя Крисси впервые встретилась в Уимблдоне в 1971 году. В том первом поединке похожая на балерину Гулагонг победила игравшую как заводной механизм Эверт. Но в 1975 году они поменялись ролями, и Эверт не просто выиграла открытое первенство США, но и сделала это в характерном для себя стиле.

Отставая после технического перерыва на два очка в последнем, третьем, сете на подаче Гулагонг, Эверт, не испытывавшая ни малейшего желания быть второй, взяла дело в собственные руки и перешла в нападение, ее длинные удары с задней линии точили силы Гулагонг столь же медленно и верно, как точит камень вода. Сперва Гулагонг утратила сосредоточенность, потом потеряла нить игры, так как стиль Эверт удушал ее. Эверт выиграла последние пять геймов. Потом Гулагонг признавалась: «Она держалась слишком далеко сзади, и мне не хватало терпения на долгие розыгрыши мяча… Играть все время сзади не в моей манере».

«Играть все время сзади» было не в манере многих теннисисток, почти все они неизбежно утрачивали концентрацию перед лицом подавляющего превосходства Эверт. Даже победы сделались для нее обыкновением – победа в финале Открытого первенства США стала восемьдесят четвертой, одержанной ею кряду на грунте за более чем два с половиной года, что заставило одного из обозревателей после ее матча с Гулагонг, состоявшегося в Форест-Хиллз, съехидничать: «Какой сюрприз! Крис Эверт победила».

Когда Гулагонг оставила теннис, реальной соперницей Эверт стала недавно появившаяся и в первенстве и в стране Мартина Навратилова. Их соперничество стало одним из основных украшений современного тенниса. Сперва «суровый» менталитет Крис обеспечивал ей превосходство, и она победила в четырнадцати из первых шестнадцати личных встреч. Однако Мартина наконец избавилась от нервозности и начала одолевать. Тем не менее Крис сумела навязать свою волю Мартине на открытых первенствах Франции 1985 и 1986 годов. Оба матча Эверт относила к высшим достижениям в своей карьере: «В обеих встречах мне приходилось действовать со второй позиции, многие считали Мартину находящейся в хорошей форме, не говоря уже о том, что она считалась первым номером, а я вторым. И победа над Мартиной на нисходящем участке моей карьеры, когда Навратилова еще восходила к славе, была чрезвычайно важна для меня».

К тому времени, когда она решила наконец повесить на гвоздь свою ракетку после Открытого первенства США 1989 года, вполне уместным образом выбрав для этого то же самое место, где она сделала первые шаги к славе девятнадцать лет назад, Крис Эверт могла гордиться карьерой, ставшей доказательством того, что терпение – больше чем добродетель и само несет в себе собственную награду. Ибо в течение этих девятнадцати лет она первой выиграла тысячу одиночных матчей, в том числе одержав 125 побед подряд на родном ей грунте, а это выдающееся достижение, и первой из женщин заработала миллион долларов призовых денег. Все это свидетельствует о том, что теннис принес Крис Эверт много счастья.

ДЖО ЛУИС (1914—1981)

Подвиги Джо Луиса не удостоились особого места в книге рекордов бокса. Его шестьдесят шесть боев втиснуты как раз между рекордами Джеймса Дж. Брэддока, которого он сменил на посту чемпиона мира в тяжелом весе, и Иззарда Чарлза, бойца, пришедшего на смену ему самому.

И Брэддок, и Чарлз провели на профессиональном ринге больше боев, чем Луис, так же как и Джек Джонсон, Джек Демпси, Джин Танни, Макс Шмелинг, Примо Карнера, Макс Байер и Джерси Джо Уолкотт. Среди чемпионов в тяжелом весе были боксеры, имевшие на своем счету больше побед нокаутом, – Карнера и Чарлз; больший процент нокаутов – Марчиано и Джордж Формен; были среди них и бойцы, выступавшие дольше – Боб Фицсиммонс, Чарльз Уолкотт и Мухаммед Али. Томми Бернс и Ларри Холмс совершили больше нокаутов, защищая свой титул, чем Луис.

Однако ни один из боксеров-тяжеловесов, а возможно и ни один спортсмен вообще, не занимал в такой степени воображение публики, любителей бокса и просто любопытствующих, как этот обтекаемый боец, обладавший смертоносным ударом и на пике своей карьеры являвший воплощение боксерской эффективности. И ни один человек не удостаивался такого восхищения, как этот сын алабамского издольщика, носивший свою корону с гордостью и достоинством, не роняя ни себя, ни надежды миллионов.

Однако нельзя снять мерку с этого простого человека, которого звали «Смуглым Бомбардировщиком», ограничиваясь одним рингом. Ибо там, где выдают нимбы, Джо Луис был удостоен особого ореола.

Луис пользовался словами столь же взвешенно, как и ударами. Самым похвальным образом экономя силы, он умудрялся сказать очень многое, ограничиваясь несколькими словами. Вот как он определил шансы своей страны в глобальном столкновении с державами «Оси»^[52]: «Мы победим, потому что Бог на нашей стороне». Сказано с достоинством. А вот как оценил он шансы Билли Конна в их втором бою: «Он умеет бегать, но спрятаться ему будет негде». Честное высказывание.

Тем не менее место Джо Луиса в спортивном пантеоне определяется не его умением пользоваться словами, а мастерством владения телом и кулаками – ну, и умением разобраться с соперниками. Он вогнал Макса Байера в помост, словно прямой гвоздь. Первый же удар, который он нанес претенденту Эдди Симмсу, оказался столь тяжелым, что буквально через несколько секунд после начала боя ошеломленный Симмс направился к рефери и попросил у того разрешения «немного прогуляться по крыше». Одним-единственным ударом он пробил предположительно непроницаемую стену из рук и локтей, защищавшую лицо Паулино Узкудуна, выбив тому передние зубы и послав «Баскского Лесоруба» в первый в его жизни нокаут. Он сокрушил Примо Карнеру, в первом раунде превратив его лицо в пудинг, сбив с него широченную улыбку и сделав подобием жалкой морды побитой собаки. Он завалил живую тушу мясника Тони Галенто левым хуком во втором раунде их поединка за звание чемпиона, причем, по свидетельству журналиста Багса Бейера, нокаут «был таким тяжелым, что душа его явно отделилась от тела». Кроме того, он отправил в «боксерский дом для умалишенных» целый ряд соперников, которые, доверяя растущей легенде, выходили на ринг словно быки на скотобойню.

Репортеры видел в Джо Луисе наиболее надежную спортивную тему. Публика также считала его надежным, а точнее непобедимым. Однако Макс Шмелинг, извлеченный из забвения, чтобы послужить еще одним жертвенным агнцем, перевернул походный фургон Луиса, нанеся ему правой рукой над бездействовавшей левой никак не менее пятидесяти четырех ударов и наконец уложив миф наповал в двенадцатом раунде.

Для большинства бойцов подобное поражение имело бы сокрушительные последствия, ибо уверенность в себе составляет значительную долю успеха. Но Джо Луис вернулся на ринг через два месяца, чтобы победить нокаутом другого экс-чемпиона, Джека Шарки, а потом, почти через год после поражения от Шмелинга, он вернул себе звание чемпиона мира в тяжелом весе, отобрав его у Джима Брэддока.

Луис отомстил за поражение Шмелингу, победив его за 124 секунды, повергнув в восторг миллионы американцев, и потом затеял благотворительную кампанию под названием «Бум месяца», предоставив каждому возможность бросить вызов чемпиону в тяжелом весе.

Он казался воплощением настойчивости и атаковал свою добычу с властным выражением лица, с неодолимым терпением дожидаясь своего шанса. А потом пускал в ход две самые быстрые руки в истории тяжелой весовой категории, ударявшие как бы по собственной воле. Наконец зацепив своего противника, Луис, величайший финишер в истории бокса, никогда не отпускал его с крючка – спросите у Билли Конна, промучившего нашего героя двенадцать раундов, о том, что случилось с ним в тринадцатом.

Луис ушел в отставку непобежденным чемпионом мира в тяжелом весе за неимением достойных соперников, а потом вернулся обратно. Но теперь он боксировал только ради IRS и своих болельщиков, многие из которых вечером 26 октября 1951 года покидали «Мэдисон Сквер Гарден» со слезами на глазах, ибо их герой потерпел поражение от восходящей звезды и будущего чемпиона Рокки Марчиано.

Тем не менее Джо Луис светил в галактике бокса дольше многих, опаляя своим ярким светом одних соперников и освещая путь другим.

БОБ ФЕЛЛЕР (родился в 1918 г.)

Кто это сказал: «Утраченного времени не вернешь»? Бен Франклин? Или все-таки Боб Феллер, пропустивший почти четыре полных сезона в пору своего расцвета из-за Второй мировой войны? И в результате этого, вместо того чтобы стать, возможно, величайшим питчером всех времен, приобрел известность как самый знаменитый питчер периода между 1936 и 1952 годом. Ну и как юный бейсбольный феномен тридцатых годов?!

24 октября 1929 года с оглушительным треском рухнул фондовый рынок. Лихорадочные двадцатые годы лопнули в этом взрыве, чтобы смениться тревожными тридцатыми. И слово «безработица», прежде употреблявшееся, скажем, нечасто, приобрело чрезвычайную популярность, поскольку работу потерял каждый четвертый, и «американская мечта» превратилась в американский же кошмар. Очереди за хлебом и пособиями сменили атмосферу бума и быстрых перемен, характерную для двадцатых годов. Люди, которым нечем было наполнить живот, искали героев, способных наполнить их души надеждой.

В подобном эмоциональном вакууме процветал лишь один вид из всей индустрии развлечений – кинопромышленность, каждую неделю обеспечивавшая миллионам граждан бегство от реальности. Но если кино процветало, родственная ему отрасль, бейсбол, дышала на ладан. Посещаемость матчей старшей лиги, достигшая в 1930 году более чем десяти миллионов, к середине тридцатых сократилась до шести миллионов. Несколько команд находилось на грани банкротства, некогда гордые клубы Цинциннати и Бруклина перешли в собственность банков, а некоторые до предела обнищавшие владельцы, такие как Конни Мак, были вынуждены распродавать своих звезд, чтобы свести концы с концами.

Словом, будущее среднего класса в 1936 году выглядело отнюдь не привлекательным. Однако именно в этом году бейсбол внезапно натолкнулся на волшебную формулу, уже обкатанную Голливудом, обнаружив собственную молодость в лице семнадцатилетнего феномена по имени Боб Феллер.

Событие это было столь же судьбоносным, как и обнаружение Ланы Тернер^[53] возле киоска с содовой водой. Как повествует проверенный временем рассказ, где-то в самом сердце Америки, носящем название Айовы, обитал пятнадцатилетний молодец, обладавший теми качествами, которые и у более опытного и взрослого питчера отыщешь не всегда. Он метал мяч в сторону площадки с такой силой, что противостоявшие ему бейтсмены никак не могли ознакомиться с этим спортивным снарядом поближе. Но по воле бейсбольной фортуны одним из скаутов, обслуживавших район Айовы, был Сай Слапничка из команды «Кливлендских Индейцев», много лет назад бывший питчером «Щенков» и «Пиратов» и происходивший из Кедровых Перекатов, что в Айове. Слапничка заранее вскопал почву, оставив в Айове сеть осведомителей, которые должны были известить его о всяком молодом «феномене», каковым именем назывались тогда молодые люди, обладавшие соответствующим потенциалом. Среди этих осведомителей числились и местные арбитры из американского легиона, которые подобно астрономам, обнаружившим новую звезду на тверди небесной, бросились писать Слапничке как представителю «Индейцев», что такое явление нужно увидеть собственными глазами.

Где-то в 1935 году обстоятельства сложились так, что Слапничка сумел выбраться в разведывательную поездку в Де-Мойн. В те трудные дни на никелевый пятачок можно было позволить себе многое, и Слапничка обнаружил, что может позволить себе свернуть с прямого пути и заглянуть в соседний сельский городок Ван-Метер, чтобы увидеть рекламируемый товар. И он увидел его, даже насмотрелся досыта. Глазам его предстал мальчишка, посылавший убийственные прямые мячи, рассыпавшие в полете искры. Ошеломленный увиденным, Слапничка поторопился вернуться назад в Кливленд, чтобы сообщить всем и всякому: «Джентльмены, я обнаружил величайшего питчера в истории бейсбола». Ну или что-нибудь в этом роде.

Шанс заключить контракт с игроком, способным добиться звания «величайшего», обычно исчезает быстрее, чем обед в китайском ресторане. И посему «Индейцы» – со всей возможной в таком случае скоростью – предложили юному Бобби Феллеру контракт – 75 долларов в месяц, плюс доллар подъемных и бейсбольный мяч с автографами.

Вместо того чтобы отправить молокососа на бейсбольный Остров Эллиса^[54], в младшую лигу, «Индейцы» приписали его к родительскому клубу в качестве не внесенного в списки игрока, что позволяло ему путешествовать и работать с клубом ежедневно – особенно с менеджером Стивом О'Нейлом, бывшим кетчером старшей лиги. И пребывая в сей уникальной форме бейсбольной службы, еще отрабатывая свои прямые и закрученные броски против товарищей по команде, лидировавших в том сезоне и имевших на бите 0,304, Феллер сделал свой первый платеж в счет предполагавшегося величия.

Дело в том, что, как велели удача и случай, в 1936 году во время перерыва на матче «Всех Звезд» «Индейцы» назначили выставочный матч с «Кардиналами» из Сент-Луиса – той самой «Шайки Газовиков», в которой выступали такие типы, как Фрэнки Фриш, Пеппер Мартин, Джо Медуик, Лео Дюроше и Диззи Дин. Ставки в игре были невелики, и Слапничка отправился к менеджеру О'Нейлу – просить за своего юного и перспективного питчера. О'Нейл посмотрел на Слапничку как на распространителя жуткой болезни, имя которой «оптимизм», сказал только: «Дело это сложное». Однако Слапничка, уверенный в том, что молодой человек, бросавший мяч с такой силой, что он мог вот-вот развалиться на части в полете, более чем оправдает свое участие в игре, продолжая грести своим веслом в самой нахальной манере, ответил тренеру: «Во всяком случае, не для него».

В итоге О'Нейл сдался и отдал мяч Феллеру. Так случилось, что юнец вышел на поле против грозной девятки «Газовиков». Не думая ни о чьей репутации, Феллер напряг тяжелые мышцы, выставил вперед гранитную челюсть и за три иннинга вывел из игры восемь «Красных Птичек». Одним из тех, кто с ужасом и священным трепетом наблюдал за выступлением Феллера, был победивший в том году в 20 играх Диззи Дин, который, когда после игры фотограф спросил его, не согласится ли он сняться вместе с молодым человеком, по слухам, расхохотался и ответил: «Это его надо спрашивать, согласится ли он сняться со мной».

Через месяц состоялся дебют Феллера в официальных соревнованиях старшей американской лиги. На сей раз ему противостояла другая команда из Сент-Луиса – «Браунз», но результат его выступления оказался еще более внушительным. Быстрый мяч его выписывал точные прямые и кривые, и несовершеннолетний молодой человек вывел из игры пятнадцать «Браунз», недобрав тем самым одного до рекорда современной американской лиги в одной игре, и двух до принадлежавшего Диззи Дину рекорда старшей лиги.

Качество игры, продемонстрированной в тот день сырым новичком, недотягивавшим четырех лет до предоставления права голоса, произвело чрезвычайное впечатление не только на «Браунз», но и на ветерана судейского корпуса Реда Ормсби. После игры Ормсби поведал, что, на его взгляд Феллер, показался ему более быстрым, чем все виденные им питчеры, в том числе Уолтер Джонсон и Лефти Гроув.

Однако все это было лишь предвестником будущих подвигов. На следующий год он выбил в одной игре 17 человек, повторив рекорд Дина, а потом, в 1938 году, превысил его, выведя с поля 18 «Детройтских Тигров» в своем тридцать девятом и последнем в том году выступлении, доведя суммарный результат в лиге до 240 за сезон. В том же году Феллер впервые возглавил список американской лиги по ударам навылет, что ему предстояло сделать еще семь раз.

К 1940 году Феллер твердо заручился правами на титул лучшего питчера в бейсболе. Он начал сезон с сухого матча, единственного в истории матчей открытия. Один из тех, кто противостоял в тот день Феллеру на поле, аутфилдер «Чикагских Белых Носков» Майк Кривич, сформулировал тезис о тщетности попыток достать битой пущенный Феллером мяч, когда он обернулся к арбитру с протестом. Когда судья спросил у Кривича, чем тот недоволен, он ответил: «Мяч просвистел слишком высоко для меня».

Прочие, подобно Бакки Гаррису, менеджеру удрученных проигрышем «Вашингтонских Сенаторов», на глазах которого Феллер дочиста обобрал его подопечных, могли только говорить своим подопечным: «Выходите на поле и бейте по тем мячам, которые видите. Если не увидите, возвращайтесь сюда».

Не кто иной, как Сэчел («Ранец») Пейдж, игравший питчером против Феллера в завершавшей сезон выставочной игре, говорил о доступной его противнику нечеловеческой скорости полета мяча: «Если кто-нибудь был в состоянии бросить мяч быстрее Быстрого Роберта, то человеческий глаз не был бы в состоянии уследить за снарядом».

Но не только безупречная огневая мощь сделала Феллера тем игроком, которым он был. Кроме того, он мастерски владел крученым броском, о котором один из игроков говорил как о «жутко закрученном. Было просто слышно, как швы на мяче рассекают воздух». Джо Ди Маггио, ушедший одновременно с Феллером, вспоминал: «Он был невероятно быстр. Но более закрученных мячей, чем у него, я не видел вообще».

Феллер выиграл 27 игр в 1940 году и еще 25 – в 1941-м. А потом, спустя считаные дни после разгрома в Перл-Харбор, одним из первых игроков старшей лиги поступил на военную службу в Морской флот Соединенных Штатов и провел следующие четыре года на Тихоокеанском театре военных действий на борту боевого корабля «Алабама». В 1946 году Феллер возобновил свои игры и первый полный послевоенный сезон принес ему рекордные 348 ударов навылет и еще 26 побед.

По оценкам, если бы не вынужденный перерыв во время самого расцвета, Феллер мог бы добиться еще 93 побед, еще 989 ударов навылет и еще 1232 иннингов, что поставило бы его на второе место среди современных питчеров по этим характеристикам.

Ну а так Боб Феллер с его 3 сухими матчами, 12 матчами с одним ударом и 1764 ударами навылет все же получил достаточно веские рекомендации, чтобы вступить в Куперстаун^[55] уже в 1962 году, – сразу же, как только получил право на это. Молодость и в самом деле хорошо послужила ему, всегда служившему ей.

БРОНКО НАГУРСКИ (1908—1990)

Деймон Раньян некогда написал: «Примерно 95 процентов всей спортивной традиции является чистым вымыслом. Враньем, если угодно. Однако безвредным враньем. Кого, к черту, интересует, насколько исказился спортивный факт по прошествии многих лет?»

Но эти «выдумки», «вранье» или просто старые добрые мифы имеют хождение в стране и предоставляют материал для рассказчиков. И нет спортсмена, жизнь которого предоставила бы писателям более широкое поле, чем Бронко Нагурски. В соответствии с одной из историй тренер команды Университета Миннесоты спросил его о том, на какой позиции он играет. И получил ответ: «На всех». Так было и на самом деле, он блистал у конца поля, в задержке и полной защите, вполне уместным образом став единственным игроком, попавшим в список лучших игроков Америки в одном году одновременно на двух различных позициях: задерживающего и фулбека.

О том, как он попал в Университет Миннесоты, повествует другая история, которую часто рассказывают на банкетах и подобных им мероприятиях. История эта гласит, что тренер Миннесоты Док Спирс, находившийся в селекционной поездке, решил справиться о дороге у ходившего за плугом молодого человека. Пока Спирс рассматривал мускулатуру парня – само собой Нагурски, – тот вынул из земли свою соху и указал ею в нужную сторону. (В последующие годы сам Нагурски внес в текст красивую правку, когда, услышав весь рассказ, спросил: «Надеюсь, я был в поле без лошадей?»)

Так или иначе, очевидно одно: Бронко Нагурски был фигурой мифологического плана. И потому все, что рассказывают о нем, может быть правдой лишь наполовину. Единственный вопрос заключается в другом: на какую именно?

Вот что можно сказать точно: Нагурски был внушительного роста – шесть футов и два дюйма и весил 226 фунтов. В соответствии с описанием, оставленным нам Джорджем Халасом: «И все его тело – все – было мышцей, кожей и костью. На нем не было и унции жира. Я видел многих людей, но подобного сложения не было ни у кого».

Являясь воплощением мощи, Нагурски бегал с живостью сельского работника – ноги расставлены, на лице написано «посторонним вход воспрещен», а руки скорее способны разорвать мяч, чем уступить его соперникам.

Но как бы ни бегал Нагурски, истинную славу ему принесла блокировка. В те годы откровенно драчливого футбола, когда три ярда и толпа тел были нормальным явлением, Нагурски умел пробить себе дорогу в этом первобытном лесу. Один из неудачливых соперников, лишившийся сознания после столкновения с Нагурски, очнулся и увидел над собой тренера, спрашивавшего, все ли с ним в порядке. «Все в порядке», – ответил игрок. А потом, посмотрев на трибуны стадиона Миннесоты, он спросил: «Но как все эти люди успели подняться обратно на трибуны?»

Проблистав в Миннесоте три года, в 1930 году Нагурски перешел к «Чикагским Медведям» за королевские деньги – 5000 долларов в год, считая бумажками Гувера. Появление в рядах команды лучшего силового раннера лиги сказалось на «Медведях» почти немедленно – и на их противниках тоже. Один из них, Эрни Неверс, описал впечатления человека, попытавшегося остановить Нагурски: «Останавливать его было все равно что пытаться остановить грузовой поезд, катящий под горку». Еще один из соперников, Бенни Фридман, вспоминал: «Я оказался на его пути, когда он прорвался сквозь линию защиты, но теперь от гола отделял его только я сам. Словом, это было, как если стрелочник попытался остановить паровоз голыми руками». Еще один, Стив Оуэн, сказал: «Для Нагурски сдерживающие его – все равно что мухи на лошадином крупе – шкуру свербит, но не более того».

Во встрече с «Портсмутскими Спартанцами», состоявшейся в 1933 году, Нагурски принял мяч на питчауте за считанные секунды до конца игры. Прогромыхав к концу поля, Нагурски разбросал таклеров Портсмута, словно соломинки. Пробиваясь к боковой линии, он стряхнул с себя нескольких сдерживавших, повисших на нем, словно пиявки. К тому мгновению, когда он добрался до голевой линии, Нагурски набрал такую инерцию, что, проскочив линию, врезался в кирпичную стенку. Она-то и остановила его. Утверждают, что, очнувшись, он сказал: «А этот последний парень крепко врезал мне».

В 1934 году он сделался блокирующим защитником и возглавил защиту, обеспечивавшую рывки крохотного Битти Фезерса, первым из защитников НФЛ пробежавшего тысячу ярдов, – «причем около девяти сотен из них под боком у Нагурски», вспоминал комментатор Джек Брикхауз. В том же самом году Дик Ричардс, владелец «Детройтских Львов», лично видевший в том сезоне, как Нагурски дважды растоптал его команду, подвернувшуюся под лапы «Медведей» с идеальным счетом 13:0, обедая за одним столом с Бронко, сказал: «Нагурски, я готов дать вам десять тысяч долларов только за то, чтобы вы убрались из лиги. Понимаете? Я не намереваюсь перекупать ваш контракт. Я просто не хочу, чтобы вы губили моих футболистов».

В 1937 году он успешно сочетал игру в футбол с карьерой борца. Однажды за три недели он провел восемь борцовских поединков на пути из Ванкувера в Филадельфию, одновременно сыграв пять игр за «Медведей». В 1938 году, потребовав дополнительные 1000 долларов у Халаса и не получив их, он прекратил выступления и занялся борьбой, но вернулся в 1943 году и привел «Медведей» к новой победе в чемпионате НФЛ, блистая в качестве задерживающего, линейного защитника и полного защитника.

Грантленд Райс, отмечая, что многие называют Нагурски величайшим футболистом всех времен, писал: «Он был звездой на краю поля, блестящим сдерживающим и сокрушающим своей мощью защитником, умеющим пасовать. На мой взгляд, одиннадцать Нагурски были способны победить одиннадцать Грейнджей или одиннадцать Торпов». Но это утверждение невозможно проверить.

БОБ ГИБСОН (родился в 1935 г.)

В длинной истории бейсбола насчитывается не более горстки питчеров, в чьей душе пылало неукротимое пламя, надменных и угрюмых, делавших свое дело под лозунгом «пленных не берем». К их числу относятся такие титаны и борцы, как Карл Мейз, Берли Граймз, Ред Раффинг, Лефти Гроув, Сэл Мэгли и Эрли Винн.

Но на любом снимке этой группы все перечисленные бойцы непременно подвинулись бы, чтобы пропустить в свои ряды более современного деятеля – Боба Гибсона Вперед и в центр.

Ибо если Эрли Винн, уже подвинувшийся на два шага, уступая место Гибсону на снимке, однажды признал, что ударил бы собственную матушку, если бы она подвернулась ему под горячую руку на площадке с битой в руках, инстинкт подсказывает мне, что крутой норовом Гибсон ткнул бы в ребра и свою мамашу, и своего папашу, и всех сродников сразу, если бы это могло помочь делу.

Сказать, что Гибсон был крут как яйцо после трехдневной варки, значит ничего не сказать о нем. Высокий и жесткий, как гравюра на стали, наделенный лицом, к которому улыбка, похоже, не прикасалась вовсе, и к тому же холодным, как два брикета мороженого сразу, Гибсон представлял собой внушительную персону, умевшую поднять искусство устрашения на новый уровень.

Во время своей семнадцатилетней карьеры Гибсон поддерживал с бэттерами такие отношения, что можно было не сомневаться уж эти люди не станут обмениваться поздравительными открытками на Рождество. С его точки зрения, бэттеры являлись главными врагами общества.

Он рос медленнее и был более хрупким, чем соседские ребята, однако был достаточно крепким, чтобы заниматься спортом в средней школе, где блистал в бейсболе, баскетболе и прыжках в высоту. «В футбол я не играл, – вспоминал Гибсон. – Я был слишком невысок для этого».

Тем не менее к тому времени, когда этот уже 180-фунтовый крепыш ростом шесть футов и один дюйм окончил школу, его таланты укрупнились настолько, что их трудно было не заметить, что и сделали обитавшие неподалеку от его родного города «Сент-Луисские Кардиналы» в бейсболе и соседний же Крейтоновский университет в баскетболе. Сам Гибсон, скорее всего, склонялся к обучению баскетболу в университете Индианы, однако Индиана уже набрала всю квоту чернокожих баскетболистов, и выбор был сделан в пользу Крейтона.

Там Гибсон блистал в баскетболе, набирая более 20 очков за игру, ставя самые разнообразные рекорды школы, а еще играл питчером и аутфилдером в бейсбольной команде. Один из источников утверждает, что рекорд его в питче равнялся 62, но сам Гибсон утверждал, что «имел лучший результат». Однако в отношении его результата в бэттинге сомнений нет: Гибсон имел на бите на старшем курсе 0,340 и возглавлял список конференции.

Поиграв летом в полупрофессиональных командах, Гибсон определил, что ему «будет проще попасть в старшую лигу в качестве питчера. Аутфилдеры ценятся в грош за дюжину, если только ты не Вилли Мейз» Но Гибсон не являлся Вилли Мейзом, он был, как выяснилось позднее, уникальным Бобом Гибсоном. И этого оказалось более чем достаточно для Омахи, фармклуба «Кардиналов», который и подписал с ним контракт.

В тот первый сезон Гибсон выступал питчером сразу за Омаху и Колумбус, Джорджия. Однако, сказать по правде, выступления его являлись разве что сносными, хотя он выиграл все шесть проведенных им игр. «Я располагал тогда, – вспоминал Гибсон, – лишь скользящим быстрым броском. Ни крученых, ни власти над мячом у меня не было». В следующем, 1958 году Гибсон вновь поделил свои силы между Омахой и Рочестером, Нью-Йорк. Но его результаты вдруг приобрели респектабельный облик. Потом, на третий год, он вновь занялся совместительством, на сей раз разделяя свои обязанности между Омахой и ее родительским клубом, «Сент-Луисскими Кардиналами».

Тут он попал под крылышко босса отдела кадров команды, менеджера Солли Хемуса. Располагая согласием большей части своего персонала, Хемус впервые предоставил шанс Гибсону. 30 июля, и тот отплатил за доверие сухой игрой, первой из 56 в его карьере. Однако остаток года оказался менее ярким. В ту зиму Гибсон разделял свое время между двумя видами спорта, выступая также за «Гарлем Глобтроттерс».

В начале сезона 1960-го Гибсон вновь оказался в младшей лиге. В середине сезона, когда «Кардиналы» бросили вызов Питтсбургу и Милуоки в борьбе за первенство лиги, Хемус велел свистать наверх всех, кто был способен помочь команде, в том числе и Гибсона. Однако Гибсон проиграл в важной встрече со «Щенками», и Хемус стал обращаться к его услугам все реже и реже, причем за сезон наш герой вышел на поле всего шесть раз.

Убежденный теперь в том, что Хемус «не любит его», Гибсон был вне себя от радости, когда после первой половины сезона 1961 года «Кардиналы» уволили Хемуса, взяв на его место знакомого Гибсону менеджера, мягкого Джонни Кина из команды Омахи. Кин немедленно посоветовал Гибсону «не дуться» и вручил ему мяч в первый же день своего пребывания на посту тренера: «На питче ты». И Гибсон стоял на питче, заработав пробежку на базу и победу над «Доджерс». Чередуясь с Реем Садецки, Ларри Джексоном, Эрни Броглио и Куртом Симмонсом, Гибсон имел 211 иннингов и победы в 13 играх, вывел из игры 166 бэттеров, показав пятый результат в лиге, и достиг ERA, равного 3,24, что также являлось пятым результатом.

За следующие пять лет Гибсон одержал больше побед, чем в предыдущий год. Но самой важной из них стала его девятнадцатая победа в 1964 году, когда в последний день сезона, с четырьмя надежными иннингами он завоевал вымпел чемпиона Национальной лиги в самой жаркой схватке во всей ее истории, победив и «Красных» и «Филадельфийцев», которые возглавляли турнирную таблицу лиги еще за две недели до завершения первенства.

В последовавшей мировой серии Гибсон отличился, выбив пятерых из семи первых «Янки», порученных его вниманию. К несчастью, и сам он оставил игру после восьмого иннинга, утратив восемь попаданий и четыре пробежки. Однако через четыре дня он вернулся на поле, вывел из игры 13 «Янки» и выиграл пятую игру шестью попаданиями. Три дня спустя он начал седьмую игру, высадив с поля еще девять «Янки», что дало ему 31 удар навылет, больше, чем имел в одной серии любой другой бейсболист, – больше, чем Коуфакс, Мэтьюсон, Джонсон, Дин, Грув, больше, чем все прочие игроки.

Три следующих сезона Гибсон продолжал свои сокрушительные броски, теперь включавшие быстрый мяч, натуральный «сухой лист» и жестокий прямой мяч, заставлявший бэттеров выглядеть случайно забредшими на это место учителями воскресной школы, все время опасающимися получить мячом в лоб. Хмурясь и кривясь, Гибсон собирался, а потом подступал к бэттеру с невесомым мячом в руке, раскручивая его так, что угадать, куда он полетит, не представлялось возможным.

Сезон 1967 года начался для Гибсона, как и все остальные. И даже более того. В своем первом старте он повторил рекорд старшей лиги по ударам навылет в начале игры, высадив последовательно с поля пятерых первых представших перед ним «Гигантов». По прошествии 140 ударов навылет, имея дело с «Питтсбургскими Пиратами» и Клементе, Гибсон пустил сокрушительный мяч, Клементе отбил его в сторону питчерской горки, и снаряд попал в ногу нашего героя, оставив ушиб и перелом. Гибсон отправился домой сращивать кости, выбыв на пятьдесят шесть игр сезона, но «Кардиналы», не скудные на таланты, все же выиграли вымпел с отрывом в десять с половиной игр и встретились с «Невозможной Мечтой», командой «Красных Носков» в мировой серии.

А потом настал 1968 год, и его микроскопический ERA в 1,12 стал самым маленьким в так называемую эру живого мяча, начавшуюся в 1920 году, а его 13 сухих игр в сезоне стали самым высоким показателем с тех пор, как Гровер Кливленд Александер имел 16 в 1916 году. А потом была мировая серия. И новые рекорды.

В первой игре Гибсон имел подавляющее преимущество, выбив пятерых из первых шести «Тигров», а потом парными ударами навылет, и прямыми как луч света флешами довел в девятой игре счет до рекордных 17. Когда на табло появилось сообщение о том, что он только что побил рекордное для мировой серии достижение Сэнди Коуфакса, своим шестнадцатым броском выведя из игры Норма Кэша в девятом иннинге, кетчер «Кардиналов» Тим Макгарвер встал и указал на табло. Гибсон, отрешившийся от всего, что окружало его, рыкнул, что, по всей видимости, означало: «Дай сюда этот поганый мяч!» И только потом обернулся, чтобы посмотреть все-таки в ту сторону, куда указывал Макгарвер. И тут на лицо его вползла крохотная улыбка. А потом он снова взялся за свое дело, достав сквозь игольное ушко быстрым мячом Вилли Хортона и тем самым доведя свой результат до семнадцати.

Четвертая игра складывалась подобным же образом, и Гибсон продолжал терроризировать соперников своими бросками и десятью ударами навылет. Начинало уже казаться, что у Гибсона есть гарантия против поражений в играх мировой серии. Перед седьмой игрой в раздевалке «Тигров» царили подобные настроения, и Норм Кэш в шутку сказал: «Уж и не знаю, может быть, он на самом деле переодетый супермен». Три иннинга так и казалось, и он отправил на отдых девять «Тигров»; причем девятым был Микки Лолих, ставший тридцать второй жертвой Гибсона в серии, что превысило прежний рекорд, установленный – угадайте кем? Шесть иннингов Гибсон и Лолих уравновешивали друг друга, обмениваясь бросками, только броски Гибсона были точнее: он пропустил только одно попадание. Потом, в седьмом иннинге, фортуна ткнула своим капризным пальчиком в центрфилдера Курта Флуда, который проиграл мяч, посланный Джимом Нортрапом. «Тигры» выиграли игру, а с ней и серию, но только после того, как Гибсон продемонстрировал свои чудеса.

Боб Гибсон «писал свою легенду» еще семь лет, играя с тлеющим в душе огнем. А потом он повесил свои шиповки на гвоздь и занял свое место в Зале бейсбольной славы и на групповом портрете некоторых бейсболистов, самых упрямых бойцов.

ОТТО ГРЭХЭМ (1921—2003)

Если верить словам бессмертного тренера Винса Ломбарда, сказавшего, что «хотя победа еще не все, но победа – это все-таки кое-что», то умение спортсмена побеждать – одна из характеристик его личности. А в истории командных видов спорта не было победителя большего, чем Отто Грэхэм.

Тренировавший Грэхэма десять лет Пол Браун именно об этом и думал, когда высказал следующую мысль: «Место квартербека там, где финишировала его команда. Отто Грэхэм был лучшим в истории футбола».

Пол Браун и Отто Грэхэм составляли то, что один из обозревателей того времени Уолтер Уинчелл назвал «программой», парочкой, изрядно способствовавшей созданию кливлендских «Браунз». Поскольку когда «Кливлендские Бараны», они же «Тараны», победители первенства НФЛ 1945 года, восстали ото сна и, следуя совету Хораса Грили, перебрались на запад в Лос-Анджелес, покинув Кливленд, Всеамериканская футбольная конференция начала бросать более чем алчные взоры на Город-у-Озера. Дело было не только в том, что футбол, как и природа, не терпит вакуума; вопрос заключался в установлении прав собственности на один из потенциально наиболее доходных рынков в спорте. Однако этого можно было достичь лишь с помощью команды, способной завоевать сердца местных болельщиков в той же мере, как это сделали безвременно усопшие «Бараны».

Организовать новую команду с нуля – дело чертовски серьезное. И Браун подошел к нему подобающим образом. Методичный тренер решил не собирать по городам и весям свободную рабочую силу, а подобрать молодца, способного привести новорожденную команду к победе. Причем немедленно. И выбор его пал на молодого квартербека из Северо-Западного университета по имени Отто Грэхэм.

Грэхэм впервые привлек к себе внимание Брауна в 1941 году, когда отдал два паса на занос в победной для команды Северо-Запада встрече с Огайо, когда Браун потерпел свое единственное поражение на первом году пребывания на посту тренера «Оленьих Глаз» со счетом 7:14. На следующий год он привлек к себе внимание всей страны серией из трех пасов. В том году, невзирая на рекордно неудачное выступление команды Северо-Западного университета (1:9), Грэхэм всего только поставил рекорд «Большой Десятки» по пасам, возглавил ее список по пасам и нападению и был назван самым ценным игроком конференции.

Однако Отто Грэхэм был грозен не только на футбольном поле. Он в той же мере преуспевал в баскетболе и бейсболе. Более того, на старшем году обучения он попал во всеамериканскую сборную по баскетболу, став наряду с Бенни Оостербааном и Уэсом Феслером третьим игроком, попадавшим в сборные года по футболу и баскетболу.

В лице Грэхэма Браун получил разыгрывающего, обладавшего невероятным чувством мгновения и периферическим зрением и способного стать осью того отлично притертого друг к другу механизма, который он надеялся создать на поле, команды, соответствующей некогда изреченному Э.Э. Каммингсом утверждению: «Точность создает движение». К тому же – разве Грэхэм не побеждал его команды в двух встречах из трех?

И, следуя правилу, раз-ты-не-можешь-побить-его-привлеки-на-свою-сторону, Браун отправился подписывать контракт с Грэхэмом, а потом записался в Колгейте на программу подготовки пилотов для флота. Грэхэм, задрафтованный «Детройтскими Львами» из благополучно существовавшей НФЛ, но так и не дождавшийся от них даже весточки, соблазнился на посулы Брауна, двухгодичный контракт, подъемные и 250 долларов в месяц на все время войны.

Понимая, что, даже купив скрипку работы Страдивари, Айзеком Стерном^[56] не станешь, Браун приступил к оркестровке своего собственного шедевра. Когда война закончилась и Джонни, Данте и Мак отправились по домам, Браун договорился с такими будущими звездами, как Данте Лавелли, Мак Спиди, Мэрион Мотли, Джонсом «Срочная Доставка», Лу Гроза, и прочими закаленными войной экс-солдатами, которым предстояло оттенить выступление его главного исполнителя Отто Грэхэма.

Начиная с самой первой игры первого сезона новой команды, сезона 1946 года, закончившейся полным разгромом «Морских Орлов» из Майами со счетом 44:0, команда, получившая название «Браунз» – не в честь Пола Брауна, как обычно считают, а другого чемпиона своего времени, Джо Луиса, имевшего прозвище «Коричневый (Браун) Бомбардировщик», стала созвездием в процессе его созидания. Однако, по правде говоря, Грэхэм не выходил тогда в стартовом составе: он опоздал в тренировочный лагерь, сделав небольшой заезд в Рочестер, чтобы сыграть в профессиональный баскетбол за тамошних «Ройялс» и помочь им выиграть чемпионский титул Национальной баскетбольной лиги в 1945—1946 годах.

В третьей игре сезона Грэхэм оказался на поле в качестве квартербека в Т-образном построении и немедленно начал оправдывать возлагавшиеся на него надежды. В тот год «Браунз» выиграли двенадцать игр регулярного сезона и звание чемпионов лиги, а Грэхэм – получивший теперь имя «Отто-автомат» из-за невероятной точности – возглавил список лиги по пасам.

Тем не менее «Браунз», как и вся новая лига, по-прежнему оставалась за рамками внимания футбольных болельщиков и хозяев футбола. Когда кто-либо упоминал о лиге ААФС комиссару известной всем НФЛ Элмеру Лаудену, тот просто фыркал: «Пусть сперва научатся играть в футбол». Однако футбольные мячи и все прочие необходимые для игры причиндалы обходились обеим лигам много дороже, чем они могли себе это позволить. И вот в 1950 году дороговизна финансовой войны заставила лиги объединиться, причем три команды ААФС были допущены в респектабельную НФЛ, и среди них были и «Браунз» вместе с Отто Грэхэмом.

Ну, теперь-то «Браунз» получат по заслугам, так во всяком случае можно было рассудить, поскольку первая игра их в большом профессиональном футболе должна была состояться в Филадельфии против правящих чемпионов НФЛ. Однако к ужасу и восхищению публики «Браунз» устроили «Орлам» показательную порку со счетом 35:10, причем счет еще не отражал истинного соотношения сил. И вновь Грэхэм был впереди, совершив 21 пас на внушительную общую сумму в 346 ярдов и три заноса при пробежке для еще одного.

К концу первого года, проведенного им в НФЛ, «Браунз» выиграли десять из двенадцати игр регулярного сезона, победив при этом лос-анджелесских, то есть бывших кливлендских «Баранов» во встрече за звание чемпиона. На следующий год Кливленд вновь вышел в чемпионы конференции, однако проиграл «Баранам» во встрече за звание чемпиона. Сезоны 1952 и 1953 годов стали повторением пройденного, так как оба эти года «Браунз» становились чемпионами конференции и оба года проигрывали финальную игру, на сей раз дважды «Львам» из Детройта. Но в 1954 году «Браунз» опять завоевали свой чемпионский титул и сокрушили «Львов» в финале со счетом 56:10, причем Грэхэм отдал в этой игре, предположительно являвшейся для него последней, прямой, как стрела, пас для заноса и совершил пробежки еще для трех. Однако Браун уговорил Грэхэма вернуться на последний победный круг; и круг действительно оказался победным, так как Грэхэм в своем прощальном матче привел «Браунз» к званию чемпионов во вполне удовлетворительной победе со счетом 38:10 над «Баранами», отдал два паса, завершившиеся заносами, и сделал пробежки еще для двух.

Такой финал вполне подобал самому победоносному игроку в истории профессионального командного спорта, исполнителю, более чем славно проявившему себя на футбольном поле и на баскетбольной площадке. За десятилетнюю профессиональную карьеру Отто Грэхэм каждый год выступал по меньшей мере в одной финальной игре. Его команды победили в двенадцати из этих пятнадцати чемпионских игр. Немногие атлеты добиваются подобных успехов в одном виде спорта; и никто, кроме Отто Грэхэма, не восходил на такие высоты, выступая сразу за две команды.

ПИТ РОУЗ (родился в 1941 г.)

Легенда о Пите Роузе началась во время весенних тренировок 1963 года. Обычно весенние тренировки представляют собой оплаченные каникулы. Большинство игроков просто отбывают номер, но двадцатиоднолетний новобранец взбаламутил ряды «Цинциннати Редс». Его неустанное движение заставило подняться не одну бровь. Зазвучали голоса.

Один из них принадлежал Микки Мантлу, который, сидя на скамье во время весенней тренировочной встречи между «Янки» и «Редс», наблюдал за одним из капризов природы, буквально выпрыгивавшим из формы, чтобы оказаться первым в пробежке. С легкомысленной невозмутимостью он повернулся к товарищу по команде Уайти Форду и заметил: «Погляди на этого Чарли Торопыгу».

Это замечание, предположительно уничижительное, можно считать классическим преуменьшением. Потому что Роуз, воспринявший это замечание как большую медаль за отвагу, продолжал спешить и пробился сперва в запас, а потом и в основной состав «Редс», а затем, начиная со своей первой игры в старшей лиге – в которой он заработал «хет-трик», совершив третий на собственном животе, до звания «Новобранец Национальной лиги» того года.

Умея создавать фурор на дорожках вдоль базы, скорострельный Роуз мог стать на площадку и дать каждому болельщику понять, что один только «Чарли Торопыга» вполне оправдывает деньги, потраченные на билет. Становясь на место бэттера, впиваясь глазами в противника, Роуз проделывал своеобразный ритуал: он постукивал по своим доспехам битой, сдвигал энергичным движением шлем на затылок, а потом пригибался. Завершая свое первое десятилетие в старшей лиге, Роуз не дотягивал до 2000 всего 78 ударов. Теперь человек, о котором журналист Ларр Мерчент сказал: «Он зарабатывает удары в настоящем и живет в прошлом», начал обходить некоторых величайших бейсболистов.

Роуз, в возрасте 36 лет ощущавший себя, по его собственным словам, «как в 21», сделался тринадцатым счастливчиком, который сумел превзойти отметку 3000, и событие это произошло 5 мая 1978 года. В сезоне 1978 года он не только поставил рекорд Национальной лиги, сыграв вничью 44 игры подряд, но и довел свой суммарный показатель до 3164, обойдя при этом Кэпа Энсона и Пола Уорнера. К концу 1979 года всего 819 ударов отделяло Роуз от лидировавшего по ударам во все времена Тая Кобба.

Так продолжалось еще пять сезонов, Роуз продолжал играть как человек, которому покорился секрет вечного движения. Вот он бороздит воздух в столь присущем ему далеком нырке, вот мчится вдоль базы, как мальчишка, наконец услышавший зовущую его к обеду мамашу, и во всяком его движении ощущается непокорная гордость, так присущая молодости.

В возрасте сорока четырех лет, когда всем уважающим себя игрокам в мяч следует сидеть дома и не показываться на спортивной площадке, Пит Роуз еще был полон боевого духа. И отставал от рекордных 4191 удара Тая Кобба всего на 127. Перебравшись из Цинциннати в Филадельфию с годичной остановкой в Монреале, он вернулся домой в Цинциннати в качестве играющего тренера.

Пит Роуз был энтузиастом, вполне достойным прозвища Чарли Торопыги. Ну а бита сделала его самым результативным бэтсменом всех времен.

Однако достоинства, сделавшие его одним из величайших бейсболистов всех времен, имели и темную сторону. Человек, стремившийся стать вторым Таем Коббом, вместо этого превратился во второго «босоногого» Джо Джексона. Его финансовые шалости привели к более чем годовому пребыванию в федеральной тюрьме за уклонение от уплаты налогов, а аферы при заключении пари привели к изгнанию из бейсбольных чертогов. В том числе и из Зала бейсбольной славы.

ДОК БЛАНШАР (родился в 1924 г.) и ГЛЕНН ДЭВИС (1924—2005)

Есть такие пары, которые неразделимы: в Библии это Каин и Авель, в мифологии Орест и Пилад, в музыке Гилберт и Салливан^[57]; в финансах Доу и Джонс^[58], в Голливуде Лорел и Харди^[59], а в политике Франклин и Рузвельт^[60]. Футбол не представляет собой исключения из этого правила, и самой прославленной его парой являются Док Бланшар и Гленн Дэвис, мистеры Инсайд и Аутсайд колледжского футбола. После исторической дружбы зайца и черепахи более непохожей пары не наблюдалось. Оба закончили Вест-Пойнт^[61] в 1947 году, но на этом сходство кончалось.

Дэвис первоначально обучался в выпуске 1946-го года и в свой первый сезон 1943 года, в качестве трехфункционного фулбека, совершил восемь заносов и стал седьмым в национальном списке по набранным ярдам.

Происходивший из Бониты, штат Калифорния, Дэвис успел отличиться в бейсболе, футболе, баскетболе и легкой атлетике и в старшем классе набрал 236 очков при более чем трех заносах в среднем за игру. За что и был удостоен «Трофея фонда Хелмса» как лучший спортсмен-школьник региона. Получивший рекомендацию к армейскому тренеру Реду Блейку от дартмутского профессора литературы, Дэвис решил доказать, что оправдает связанные с ним ожидания, как только ступит на плац Вест-Пойнта. Проходя положенные вновь поступающему кадету спортивные испытания, Дэвис набрал 962 1 /2 очка из 1000 возможных, побив существовавший рекорд на 61 очко.

Дэвис обладал столь совершенной координацией, что, впервые взяв шест в руки, прыгнул с ним в высоту на десять футов. На последнем году обучения Дэвиса попросили пробежать за академию во встрече со сборной флота в тот же самый день, когда команде его предстояло сыграть со своим основным соперником на бейсбольном поле. Отправленный на матч в штабной машине, Дэвис появился на линии старта буквально за считанные секунды до начала забега на 100 ярдов и пришел к финишу с рекордом Вест-Пойнта, пробежав дистанцию за 9,7 секунды. Чуть позже он бежал 220 ярдов и опять завершил ее с рекордным результатом – на сей раз 20,9 секунды.

На бейсбольном поле он также чувствовал себя как дома, где бы он ни располагался, но предпочитал играть в центре. На бите он имел около 0,400. В одной из выставочных игр против «Монреаль Ройялс» он нанес удар, а потом украл вторую, третью базу. Брэнч Рикки, в том году уже подписавший контракт еще с одним многообещающим новичком по имени Джекки Робинсон, после последней игры его за Вест-Пойнт в 1946 году предложил Дэвису незаполненный бланк со следующими словами: «Вот мое предложение. Приноси завтра и впиши сам ту сумму, которая покажется тебе справедливой».

Всесторонне развитый атлет блестяще показал себя и на футбольном поле. Этот живой вихрь, носившийся по полю с мальчишеским пылом, проламывался сквозь линию защитников и пускался бежать к концевой зоне. Не единожды, попав в самую гущу защитников, едва заметными движениями он раскидывал соперников по сторонам и продолжал свой путь, так и не позволив им притронуться к себе.

Вторая составляющая дуэта, Феликс или «Док» Бланшар, явился в спорт из Бишопвилла, Южная Каролина. Он заслужил свои рыцарские шпоры в университете Северной Каролины, где 190-сантиметрового и 210-фунтового новичка немедленно оценили местные тренеры, со вкусом качавшие головами и многозначительно вещавшие: «Это парень затмит всех». Однако над страной уже дули военные ветры, и помимо всякого Тома и Дика призыву подлежали также и Феликсы. Сперва Бланшар попытался попасть на флот, однако этот номер у него не прошел, потому что его вес оказался на пять фунтов больше, чем положено. Его тренер, Джим Тейтум, попытался согнать его лишний вес, но это ему не удалось. Как пояснял Тейтум: «Он состоял только из мышц, и я сумел избавить его только от двух фунтов».

И тогда этот идеальный образчик человеческой породы, отправивший ядро на 16 метров в год своего знакомства с этим снарядом и бежавший 100 ярдов ровно за десять секунд, прибыл в Вест-Пойнт, где ему вместе с Дэвисом предстояло составить величайший дуэт в истории футбола.

Оба они идеальным образом дополняли друг друга, и гром Бланшара раздавался следом за молнией Дэвиса. За три года – 1944-й, 1945-й и 1946-й – номера 35 (Бланшар) и 41 (Дэвис) спелись как следует, и «Черные Рыцари Гудзона» побеждали с пугающим разнообразием и с кошмарным постоянством. Разрывавшие в клочья любого соперника, эта парочка за три года принесла армии рекордные 27 побед при одной ничьей. Они прокатывались по спортивной площадке как шквал артиллерийского огня, оставляя за собой выжженную землю, и армейская команда закатала своим противникам 1179 очков при всего 161 пропущенном, что дает средний счет 42:6 в ее пользу.

Уже в первом проведенном совместно на поле году оба спортсмена показали себя с лучшей стороны, и армейцы уложили шестерых первых соперников с общим счетом 395:21, причем в четырех этих играх Дэвис совершил три заноса. А потом была встреча с «Нотр Дам», в которой «Ирландцы» претерпели худшую порку в своей истории, 59:0. После игры тренер «Нотр Дам» Эд Маккивер отстучал домой телеграмму: «Только что видел Супермена во плоти. Он носит свитер под номером 35 и отзывается на фамилию Бланшар».

Последнюю игру года армия проводила со своим традиционным противником, командой Военно-морского флота, также нагруженным талантами по самую ватерлинию. Однако компания «Бланшар и Дэвис» в такие подробности не вникала, и флотских они стерли со счетом 23:7. Потом тренер Йеля Герман Хикмен сказал о Бланшаре: «Помешать ему может только он сам». Но Дэвис все-таки уже «потопил» команду моряков.

Год складывался исключительно в его пользу. Номер 41 стал самым результативным игроком в стране, на счету его было 20 заносов, а число ярдов за пробежку достигло немыслимых 12,4. Он завоевал «Клубный трофей Максвелла», «Лагерный приз Уолтера», «Приз Фонда Хелмса» – в качестве лучшего игрока студенческого футбола. Цифры Бланшара тоже впечатляли – 9 заносов и 7,1 ярда на пробежку.

Сезон 1945 года начался в том же духе, и парочка «Бланшар и Дэвис» привели «армейцев» к сокрушительным победам над командами «Дюка», Мичигана, Пенсильвании, Уэйк Форест, «ВМФ» и «Нотр Дам». В первой половине игры с «Нотр Дам» Бланшар забил два гола, а Дэвис три, на чем соревновательная фаза игры закончилась, и тренер Блайк бесчувственным образом отправил гениальный дуэт на скамейку. «Эй, полковник, – запротестовал Дэвис, в негодовании срывая шлем с головы, – я хочу играть в футбол, а вы не предоставляете мне подобной возможности».

Но, невзирая на подвиги Дэвиса, 1945 год стал годом Бланшара, по крайней мере в том, что касается признания и наград. Этот 208-фунтовый таран, обрушивавшийся на оборонительные порядки противника словно на ворота осажденного города, был непревзойденным блокировщиком и задерживающим своего времени, а заодно являлся выдающимся беком оборонительного плана. Добавим к этому его роль специалиста по штрафным ударам, частенько добивавшим мяч до концевой зоны. И, конечно, 19 заносов, совершенных им в течение сезона. И за все это Феликс «Док» Бланшар был награжден призами «Хисмана», «Максвелла» и «Уолтера» в качестве выдающегося футболиста года, а также первым среди всех футболистов завоевал «Приз Салливана», присуждающийся лучшему спортсмену-любителю Америки.

В 1946-м команде Бланшара и Дэвиса наконец бросили вызов. Сперва это сделал Мичиган в игре, в которой успех метался в обе стороны, как никому не нужная посылка, и которую армия в итоге выиграла со счетом 20:13, а Дэвис набрал 105 ярдов, и семь его точных пасов принесли еще 168 ярдов. Потом примеру Мичигана последовал «Нотр Дам», добившийся сухого счета 0:0, довершили дело моряки в сражении, завершившемся со счетом 21:18. Судьба все же обратила свое внимание на Дэвиса и, пожалуй, в порядке погашения долгов осыпала его всеми футбольными почестями, в том числе и «Призом Хисмана».

Таким и был вполне подобающий конец трех великолепных лет, проведенных двумя великолепными атлетами, совершившими на двоих 89 заносов и имевшими в среднем на двоих 8,3 ярда на пробежку. Вместе они проложили свою собственную тропу по футбольному полю – и в истории этого вида спорта.

БРЮС ДЖЕННЕР (родился в 1949 г.)

Хотя десятиборцев принято считать самыми уравновешенными, самыми сбалансированными спортсменами среди всех легкоатлетов, старый прыгун Дуайт Стоунз однажды задумчиво молвил: «Не следует уж очень-то рассчитывать на эту самую уравновешенность. Десять видов декатлона требуют колоссальной дисциплины. Они проводят все свое время в одиночестве, на тренировках, а выступают всего раза четыре в год. И как в таком случае можно остаться уравновешенным?»

В 1969 году не было абсолютно никаких причин предполагать, что двадцатилетний Брюс Дженнер однажды обретет право на звание «величайшего атлета мира». Он как раз поступил в крошечный колледж Грейсленда, чтобы заниматься футболом и специализироваться отчасти на прыжках с шестом, и вообще на прыжках. Там-то он и встретился с тренером Л.Д. Уэлдоном, много лет тренировавшим десятиборцев.

За первый год обучения Уэлдон успел вышколить Дженнера настолько, что его оказалось возможным выставить на соревнования «Дрейк Рилейз» 1970. Несмотря на то, что Дженнер финишировал шестым, он «настолько влюбился в дело», что сконцентрировал все свое внимание на единственном теперь важном для него занятии, на десятиборье.

Два года спустя по-прежнему ничем не примечательный Дженнер попал на отборочные соревнования перед Олимпиадой 1972 года. Когда закончился седьмой вид, он занимал всего лишь десятое место среди двадцати одного соревнующегося, и можно сказать, оставался полностью незамеченным. Оставалось всего три вида: прыжки с шестом, метание копья и его конек, бег на 1500 метров.

Уверенно выступив в прыжках и метании, Дженнер перебрался на пятое место, и от поездки в Мюнхен его теперь отделяли только двое конкурентов. Теперь оставался его козырь, бег на 1500 метров.

Заставив себя успокоиться, Дженнер прикинул свои шансы и вычислил, что для успеха ему нужно пробежать 1500 метров на восемнадцать секунд быстрее Стива Гоу, занимавшего тогда третье место. Умевший целиком выкладываться и опередив на восемь секунд свое рекордное достижение, он прошел квалификационный отбор также с личным рекордом, набрав 7846 очков.

Здесь история делает некоторую паузу, так как в Мюнхене Дженнер финишировал десятым, набрав 7722 очка – на 732 меньше, чем Николай Авилов, установивший мировой рекорд с 8454 очками.

Теперь, оставив свою визитную карточку, Дженнер поставил себе целью набрать в 1976 году 8600 очков. «Я повесил на стене лозунг, – говорил он. – Восемь пятьсот в 75-м; восемь шестьсот в 76-м».

За три прошедших между Олимпиадами года Дженнер выиграл двенадцать из тех тринадцати соревнований, в которых принимал участие. Единственная неудача постигла его в 1975 на Национальном первенстве ААУ. Лидировавший перед прыжками с шестом, Дженнер вдруг начал испытывать проблемы с приближением к яме для прыжков. Не сумев оторваться от земли, он сперва посмотрел на шест с таким видом, будто вина за это лежала на неповинном снаряде, а потом пробежал по матам, ругаясь во всю глотку, зашвырнул шест подальше и вновь побежал. «Я подобрал шест, выбежал со стадиона, пересек поляну, уселся под деревьями и выплакался», – вспоминал он впоследствии.

Месяц спустя, на матче по десятиборью между командами США, СССР и Польши Дженнер установил новый мировой рекорд, набрав 8524 очка, в то время как прежний его обладатель, Николай Авилов, сумел финишировать только третьим с 8211 очками. Так Дженнер исполнил первую часть собственного обета.

Вторая половина воплотилась в жизнь на Олимпийских играх 1976 года в Монреале. Вступив на дорожку стадиона, Дженнер ощутил, что «в известном смысле обязан победить». И к концу первого дня двухдневных соревнований, надеясь отставать от лидеров очков на 200, он обнаружил, что отстает от лидера всего на 35 очков и на 17 от шедшего на втором месте Авилова. Земля Обетованная была теперь совсем рядом, оставалось только протянуть руку и коснуться ее.

Дженнер знал, что теперь ему для победы нужно было «только показать свои лучшие результаты во всех оставшихся пяти видах». И после первых трех видов последнего дня он уже не сомневался в победе. А осознав ее близость, этот человек, которого звали «Доблестным и Мускулистым Принцем», зарыдал.

Перед последним видом, бегом на 1500 метров, Дженнер успел набрать 7904 из обещанных самому себе 8600 очков. Выходя на последнюю прямую, он уже знал, что недалек от заветного числа. «Я не мог замедлить хода. Я гнал и гнал себя вперед». Пересекая линию финиша, он поглядел на часы. Личный рекорд в беге на 1500 метров принес ему мировой рекорд. А с ним и 8618 очков.

Так Брюс Дженнер доказал всему миру и себе самому, что и в самом деле является величайшим атлетом мира.

СЭМ СНИД (1912—2002)

«Сладостный» свинг Снида являлся движением ритмическим и текучим. Он исполнялся одними запястьями, отчего разлакомившийся на подобных деликатесах ведущий спортивный журналист того времени Грантленд Райс писал: «В одном-единственном движении тяжелой лапы тигра изящества и экономии больше, чем у всех у нас. И истинно животная грация Сэма Снида, наносящего убийственный удар Бейба Рата, разворачивающегося на пятках, ну и конечно же Джека Демпси, уничтожающего противника, являются для меня воплощением тигриных рефлексов в человеческом облике».

Свинг этот осенил Снида не сам по себе. Некоторые утверждают, что он рожден был колыханием древесных ветвей на холмах графства Бат, что находится в западной Вирджинии возле гор Аллегени. Другие предполагают, что причиной всему послужил заработанный в средней школе во время игры в футбол перелом левой руки, заставивший Снида взяться за клюшку для гольфа – чтобы рука не немела. Как бы то ни было, к двадцати одному году игра его достигла столь высокого совершенства, что он сумел найти себе работу в местном отеле, где чистил клюшки для гольфа и ботинки за царские деньги – 20 долларов в месяц, в денежных единицах времен Депрессии. На следующий год зарплату его урезали ровно на 20 долларов, однако хозяева отеля позволили Сниду водить постояльцев «на лужок» – попрактиковаться в гольфе.

В профессиональный тур он вступал уже в 1936 году, дерзким и беспечным 24-летним юнцом, обладателем самого сочного, то есть «сладкого» свинга, который когда-либо видели представители спортивной прессы. Однако журналисты заметили кое-что другое. И потому, привыкнув иметь дело с личностями, годящимися для музея восковых фигур мадам Тюссо, немедленно занялись парнем, физиономия которого лучилась блаженством, а ступни явным образом не обнаруживали привычки к ботинкам. Отличавшийся тягучим, словно теплый сироп, говорком, Снид быстро был окрещен «деревенщиной». Однако сам он не возражал и даже посмеивался вместе с журналистами, не забывая перемежать деревенский юмор широкой ухмылкой.

Когда он выиграл свой первый турнир, открытое первенство в Окленде в 1937 году, кто-то подарил ему экземпляр «Нью-Йорк Таймс» с описанием его победы и фотоснимком. Утверждают, что Снид сказал: «И как же это к ним попала моя фотография? В Нью-Йорке-то я не бывал». В другой раз, после того как Снид впервые победил в чемпионате ПГА, репортер спросил, чем для него примечателен этот турнир. Наш герой в соответствии с одной из самых знаменитых баек гольфа ответил с южным акцентом и всем прочим: «Я никогда не ем в день проведения турнира». В газетах же получилось: «Я никогда не ем в день Искупления (в английском языке эти слова можно произнести схожим образом)», что заставило многих любителей гольфа решить, что Снид принадлежит к иудейскому вероисповеданию.

Никто не знал, от ума ли исходит юмор Снида, или же от природы. Однако словечки его пользовались успехом. К тому же он продолжал выигрывать турниры, а значит, росла и его легенда, пересыпанная почтительными анекдотами.

Снид трижды выиграл первенство ПГА, трижды «Мастерс» и один раз открытое первенство Британии. Он выиграл восемьдесят четыре турнира – больше, чем любой другой гольфист в истории этого вида спорта.

Однако характерной чертой его карьеры было не множество побед, а скорее неспособность выиграть самый главный турнир, который он называл «Большим Дядей», – Открытое первенство США. Являясь фаворитом первого из таких турниров – в 1937 году в Окленд-Хиллз, – он был «близок к победе, но, увы», Снид финишировал со вторым результатом в истории Открытых первенств, проиграв лишь Ральфу Гулдолу, опередившему его всего на два удара при рекордном 281 очке.

Два года спустя находившемуся перед финальной лункой вновь в качестве фаворита Сниду нужно было для победы только отправить мяч в восемнадцатую лунку. Однако табло рядом не было, и Снид не знал этого. Но на сей раз удар получился не классическим, а катастрофическим. Он проиграл два удара.

В 1947 году Снид вновь претендовал на звание чемпиона Открытого первенства США. Уступая перед последней лункой всего один удар Лью Уоршему, Снид сумел отыграть этот удар и перейти в плей-офф на восемнадцати лунках. После семнадцатой лунки по-прежнему сохранялась ничья. Потом на восемнадцатой лунке Уоршем недотянул двух с половиной футов. Получив шанс на победу, Снид также не сумел добить мяч до лунки. Когда он начал примеряться ко второму удару, Судьба положила на его плечо свою тяжелую руку, прибегнув для этого к услугам Уоршема, усомнившегося в том, что Снид имеет такое право. Расстояния замерили, и мяч Снида оказался чуть дальше – в 30 1/2 дюймах, против 29 1/2 у Уоршема. Расстроенный и раздосадованный промахом, Снид промазал, а Уоршем аккуратно положил свой мяч в лунку. И звание чемпиона США опять ушло от Снида.

Хотя в 1949 году он был соперником Гэри Мидлкоффа, а в 1953 Бена Хогана, Снид никогда более не был настолько близок к победе в Открытом первенстве США, хотя принимал участие в тридцати чемпионатах и в двадцати семи из них завершил семьдесят две лунки, что до сих пор остается рекордом открытых первенств. Оглядываясь назад, Снид вспоминал: «Вот если бы я попал в шестьдесят девятую на последнем круге, то выиграл бы девять».

Прошло много лет, но «серийный» Сэмми по-прежнему оставался в деле. В 1979 году, покрыв веснушчатую лысину широкополой шляпой, уже старческими движениями, едва ли не в стиле крокета, Снид ошеломил мир гольфа, набрав 67 очков (в точности число своих лет), а через два дня последовали 66 очков на открытом первенстве четырех городов^[62].

Тем не менее он останется в нашей памяти, как величайший гольфист, правда, никогда не побеждавший на Открытом первенстве США.

БИЛЛИ ДЖИН КИНГ (родилась в 1943 г.)

В юности Билли Джин Моффитт блистала во многих видах спорта, в особенности в бейсболе. Однако один бейсболист в ее семье уже был – старший брат Рэнди, которому предстояло двенадцать лет выступать на уровне старшей лиги – и юная Билли Джин обратила все свое внимание и энергию на теннис.

Почти с самого начала своей карьеры Билли Джин обнаружила, что самой судьбой ей предназначено оспорить традиции тенниса. В юности, не имея средств на теннисную юбочку, она выходила на корт в шортах. Поэтому некие самонадеянные хранители теннисного огня исключили ее из группового снимка участников турнира, чтобы подобная вольность не подорвала имидж загородного клуба. Этой обиды она так и не забыла. И начиная с этого мгновения Билли Джин вступила в войну с «проклятой идеей теннисных загородных клубов», и с отношением к женскому теннису как к занятию второго сорта.

Не веря, что в мире рассчитывать не на что, Билли Джин попыталась исправить ситуацию и засучив рукава взялась за дело, считая, что необходимо быть, коротко говоря, – самой лучшей. Свой потенциал она продемонстрировала в Уимблдоне в 1963 году, победив одну из сильнейших теннисисток того времени Маргарет Смит с помощью сильных подач и ударов с лету, совершенно не свойственных в ту пору женскому теннису. В 1966-м она возглавила мировой женский теннис, впервые победив в Уимблдоне. А потом титулы и турниры пошли один за другим.

Но все это было прелюдией к ее профессиональной карьере, начавшейся в 1968 году. Вскоре после того, в соответствии со вздорными политическими традициями тенниса, между Билли Джин и Джеком Крамером разгорелся спор.

Поводом для этой полемики, которой суждено было навсегда преобразить весь облик профессионального тенниса, стал чемпионат Тихоокеанского Юго-Западного региона, состоявшийся в 1970 году. Возмущенная проведенным Крамером распределением призовых денег – на долю женщин выделялось менее одной восьмой той суммы, которая отводилась мужчинам, Билли Джин пригрозила бойкотировать соревнования до тех пор, пока Крамер не согласится на более равное распределение доходов. Когда тот отказался, Билли Джин и еще семь профессиональных теннисисток заключили символические контракты на 1 доллар с Глэдис Хелдман, издававшей в Хьюстоне журнал «Мировой Теннис». Так начался самостоятельный профессиональный женский тур, названный в честь новых сигарет фирмы «Филип Моррис» – «Вирджиния Слимз».

Оставалось сделать всего один шаг до стычки между Билли Джин Кинг и энергичным Бобби Риггсом.

Риггс не один год трудился на деловой стороне улицы, распихивая всех и каждого. В возрасте двадцати одного года этот сын проповедника выиграл Уимблдон, поставив на себя самого и заработав при этом 108000 долларов. Вершин впереди оставалось не много, и этот в сущности еще мальчишка, принялся шустрить и шустрить в масштабах всего мира.

Учитывая популярность женского тенниса – и в том числе количество призовых денег, которые начали приносить турниры «Вирджиния Слимз», Риггс придумал интересную схему. Объявив себя «Джейн Л. Салливан женского тенниса», пятидесятипятилетний Риггс заменил лозунг «Я могу побить любого мужика в этом доме» в более современный вызов: «В этом доме я побью всякого».

Начал он с залпа оскорблений: «Женский теннис? Какая гадость. Гоняют мячик вперед и назад, ударчики хорошенькие выходят, и ножками симпатичными перебирают. Но рядом с мужским теннисом это все равно что ночь в сравнении с днем». А потом добавил: «Самая лучшая теннисистка не сумеет победить даже такого старика, как я!» И, сделав подобное заявление, сей доблестный джентльмен отослал вызов пяти лучшим игрокам «Слимз». Ответила ему только одна: Маргарет Смит Корт.

Почти с того самого момента, когда мисс Корт приняла вызов Риггса, по ее мнению «потехи ради», матч этот разделил мужчин и женщин на два соперничающих лагеря. Этот матч стал в век рекламы, так сказать, «спортотрясением».

Игра состоялась в воскресенье, 13 мая 1973 года, в День Матери. И Риггс вышел в центр корта с подарком в руках, с красными розами, праздничным подношением Маргарет Корт. Это был первый психологический выпад. Взволнованная мисс Корт стала ждать следующего. Долго ждать ей не пришлось. За пятьдесят семь минут Риггс одарил ее целой кучей праздничных подарков – ударами прямыми, короткими, длинными, резаными и так далее и выиграл встречу: 6:2, 6:1.

На Риггса посыпалась теперь куча предложений всякого рода, начиная от боксеров и кончая гольфистами. Одно из них прислала Билли Джин Кинг, сказав: «Маргарет дверь открыла, а я намереваюсь ее захлопнуть», она предложила Риггсу сыграть за 100000 долларов, при условии, что все достается победителю. Риггс ответил согласием: «Я хочу сыграть с Билли Джин Кинг. Именно ее я и имел в виду!»

Билли Джин, публично заявлявшая: «Я не могу играть только за деньги; я хочу играть за дело», теперь получила и то и другое. Дело ее было делом феминисток, обиженных наглостью Риггса, утверждавшего, что его цель «вернуть женщин домой, на кухню, к детям, где им и положено быть». Ее доля была такой же, как у Риггса, 50000 долларов, что отражало ее веру в то, что раз женщины «предоставляют такое же качественное развлечение, как и мужчины», то и платить им следует соответствующим образом – поровну.

В вечер матча в хьюстонском «Астродоме» был настоящий карнавал. Толпа – 30472 человека – потекла на трибуны с программками, в теннисках, с повязками на головах, украшенных биологической символикой мужского и женского полов и разными теннисными цацками, – многие из важных гостей, занимавших 100-долларовые места, уже были на приеме в честь «Вирджиния Слимз». Здесь, в городе, где женский тур был организован три года назад, все пили здоровье Билли Джин. Многие из занимавших места за 50 и 20 долларов были при значках и знаменах, символизировавших их симпатии и пол. Несколько мужчин явились в шляпах со свиными пятачками и надписью «Мы свиньи и шовинисты за Риггса». Повсюду виднелись тенниски с надписями «Всю власть женщинам», а также сокращенным названием «WORMS» («Мировая организация борьбы против мужского превосходства»). Одно из многих знамен, вывешенных на ограждении, горделиво вещало: «Восток-Запад-Север-Юг, мисс Кинг, заткни рот Бобби». Другие, может и не столь красноречивые, требовали: «Побей его, Билли Джин» или: «В спальню ее, Бобби, в спальню!»

В назначенный час университет Хьюстона сыграл что-то из «Клеопатры», и шестеро обнаженных по пояс мужчин, одетых в стиле нубийских невольников, спустились по красному помосту с носилками, в которых восседала Билли Джин Кинг. Потом на другой стороне площадки появились шесть девиц, в красных теннисках с надписями «Сердечные подружки Бобби», толкавших тележку рикши. Внутри с огромным «Пряничным Дедушкой» в руках находился другой дедушка, Бобби Риггс. Выпрыгнув, он вручил Билли Джин свою конфету. В свою очередь она поднесла сопернику крохотного поросенка по имени «Лоример Торопыга», явно удостоенного этого имени в честь Роберта Лоримера Риггса.

После обмена приветствиями и обязательного телеинтервью соперники отправились бросать жребий, чтобы определить, кому подавать первым. Билли Джин превратилась в само воплощение деловитости, она поглядывала из-за своих очков с самым серьезным видом, словно говоря: «не-морочь-мне-голову-Джек-не-на-таковскую-напал». У нее колени не тряслись, хотя Риггс вел себя развязно.

Билли Джин выиграла жребий. И первую подачу. Она выиграла первый гейм ослепительным бэкхендом. Риггс проиграл второй гейм из-за двойной ошибки. Трудно было поверить глазам, спесь явно сходила с него! Сняв жилет, Риггс отправился в кресло сбоку площадки, чтобы ему помассировали ноги. Омолодившись таким образом, он выиграл подачу Билли Джин в третьем гейме. Но эта удача стала для него не только первой, но и последней, поскольку Билли Джин отвечала на его мягкие, коварные удары, то посылая мячи в угол, то чередуя их могучими ударами, всякий раз застававшими его врасплох. Билли Джин успешно довела первый сет до победы, 6:4. Второй оказался примерно таким же, и Кинг победила, 6:3. А потом был третий, поскольку матч продолжался до трех побед. Риггс допустил двойную ошибку на подаче, а потом ответил слабым бэкхендом, послав мяч в сетку. И все закончилось! Билли Джин запустила ракетку под своды арены, и явно уставший старик с трудом, не с первой попытки, перепрыгнул через сетку, чтобы поздравить ее.

Билли Джин Кинг также кое-что перепрыгнула, ею был совершен прыжок через два мира, спорта и привычки. Эта спортсменка по воле Судьбы вывела женский теннис на центральный корт. И этим занесла свое имя в анналы истории.